Не торопясь давать ответ мистеру Честити, я подняла глаза к небу и потянулась мыслями к той нитке. Обычно я так не делаю. Достаточно того, что нити сами передают мне информацию. Однако тут особый случай. Пока кровь является моей собственной, я могу ее использовать как проводник или дополнительный орган слуха и зрения, перенеся сознание в нее. Это я и сделала.
Мистер Честити, который до этого стоял и ждал положительного ответа, отшатнулся, увидев, во что я стала превращаться. Глаза заволокло алой кровью, письмена на коже стали похожи на открытые раны, а тонкие нити из запястья заплясали на воздухе, словно стремились куда-то.
Однако у меня картинка была другая. Вместо кровавой пелены перед глазами появились стенки капсулы. Они были стеклянные, так что помещение вокруг хорошо просматривалось. Мою капсулу держал какой-то юноша в военной форме, и ладошки при этом у него были потные, а щечки белые. Боялся мальчик.
Были в комнате и другие военные. Все они имели изможденный и мрачный вид, пока переборка не открылась и в комнату решительным шагом не вошел новый человек.
Это был молодой парень высокого роста, с длинными ногами, узкой талией и широкими плечами. Его форма отличалась от других офицеров, как и манеры. Длинная рваная челка закрывала глаза, пока он шел со склоненной головой и небрежно завязывал отросшие волосы в хвост на затылке.
Когда он поднял голову, я увидела молодое недовольное лицо с парой по-звериному желтых глаз. Холодный электрический свет ламп отразился в глубине его светлых зрачков, заставив юношу, держащего колбу со мной, ощутимо вздрогнуть.
– Здравия желаем, генерал Коган! – одновременно, вытянувшись в струнку, рявкнули офицеры.
Молодой зверь поморщился и нехотя кивнул. С усталым видом он упал в ближайшее кресло и красивым бархатистым голосом спросил:
– Вы охренели здесь все?
С тем, что все они там охренели, я была полностью согласна. А еще искренне удивил нежный возраст этого генерала. Не ошибусь, если предположу, что он младше меня. Очевидно, мальчику и тридцати нет. Это что получается? Днем воюет, а ночью на горшок и спать? Или он мамкин бунтарь и ночью воюет, а днем на горшке спит? Хотя красив, чертяка.
Поудивлявшись, я мысленно поцокала и стала дальше подслушивать.
– Чего молчите? Вы охренели, я спрашиваю? С одной планетой разобраться не смогли? Где ваш капитан? Доложите обстановку.
Капитаном оказался малыш, который стоял со мной. Колба в его руках смотрелась, как коробка из-под куклы, если честно. И это наши враги? Вот этот детский сад на выезде? Мне не нужна магия, чтобы победить их всех! Мне нужен ремень мэра!
– Д-докладываю, – сделав шаг вперед, с опаской заговорил маленький командир, а я вспомнила пару вполне взрослых лиц, которых видела на экране планшета в тот день, когда они через мистера Честити попытались мне ультиматумы выдвигать и императором нас всех пугать. Что-то я не вижу эту парочку в каюте. Попрятались? – Планета Арс-9 получила покровительство неизвестной магии и объявила независимость. Силы нашего флота не смогли… ничего сделать.
– Не смогли или не стали? – раздраженно спросил генерал. Такое чувство, что у него дома остались дела поважнее этой вашей войны. – Что-то я не вижу, чтобы вы тут воевали. Или боеприпасы бережете?
– Никак нет! – нервно воскликнул малыш, отчего меня немножко тряхнуло. – Просто… стрелять бессмысленно. Планету защищает магия.
– Я вижу на борту по меньшей мере три десятка магов, – чуть ли не скрипел зубами генерал, лицо которого помрачнело. – По Уставу вы все оснащены самыми передовыми артефактами. Магия смерти не должна была стать помехой. Учитывая это и огневую поддержку, какая магия смогла вас остановить, капитан?
Малыш вытянул вперед руки с колбой и ответил:
– Эта. – И клянусь, я слышала обиду в его голосе. Ну извините, ёпрст.
А вообще, меня это начинает немного напрягать. Ораву детей посадили на кораблики, дали оружие и отправили воевать с магами смерти, которым покровительствует богиня Крови. Нет ощущения, что злодеи здесь вовсе не они?
Молодой генерал нахмурился, встал и подошел к моей колбе. Красивое лицо приблизилось, и я смогла рассмотреть все лучики на его радужке. Пара широких бровей нахмурилась, а у меня было такое ощущение, что он рассматривает муравья. Еще и кривится, гад.