Но ты сумеешь, ты сумеешь описать свой негодный путь.
Целую тебя».
Л-и-ч-н-о-с-т-ь
Два года без Райкина. 36 лет без Сталина. 24 года без Хрущева. Шесть лет без Брежнева. Четыре года без Черненко…
Эх, Аркадий Исаакович! 50 лет театру миниатюр.
А. И. Р., как всегда, все доделал до конца. Все пристроены. Одним дал театр. Другим дал работу. Третьим дал пищу для воспоминаний, дал театр, мне дал квартиру, рекомендацию в Союз писателей и имя. К нему вопросов нет.
Единственное – не нужно было вызывать в себе любовь, как вообще не нужно вызывать ни в ком любовь, чтоб потом не было слез. Держаться нужно было независимо и строго. Влюбляешься, значит, слезы рядом, ты уже содрогаешься ночами, сморкаешься в кружевной платок, любимые духи отброшены, не следишь за собой, появляешься перед ним в синих кругах вокруг глаз, дышишь рядом.
Все время дышишь рядом, пока директор тебе не скажет:
– Миша, Аркадий Исаакович решил с тобой расстаться.
– Как, – не веришь ты. – Он же только что меня обнимал рукой.
– Миша, – говорит он, – Миша…
– Да, да, да…
И ты к последней миниатюре подстегиваешь последний листок, где написано: прошу меня по моему собственному желанию… А Аркадий Исаакович, прочитав и отхохотав все до последнего, начинает пудриться. Он всегда пудрится, когда ему нужно решить. А ты стоишь, ты всегда стоишь, когда решается твоя судьба и не веришь: нет, нет…
– Да, – говорит А. И. Р. тихо. Он всегда говорит тихо.
– Ну что ж, – говорит он, – ты правильно решил.
Как будто это ты решил, и ты киваешь, чтоб его не расстраивать.
– Да, я так решил, – и вы расходитесь.
Он идет в свет, в прожектор, в аплодисменты, а ты идешь вперед лицом. Вот как оно дернется, так ты идешь туда, куда идут все брошенные жены, дети, девушки, мужья, актеры, пенсионеры – к матери, бабушке, чертям, выбираете маршрут и начинаете пить. И лежите в носках, размышляя…
Через три часа и три дня появляется театральный автобус, и тебя просят обратно в театр. Ты, падая и не попадая носками в ботинки, с заплаканными ресницами, тушью на лице, оказываешься в «Первой советской пятилетке», и он снова рукой обнимает тебя…
– Как же ты мог, как же ты мог?
– Да, я, мне сказал Чобур, увольняйся. Я уволился, но если вы скажете одно слово…
– Я не об этом…
– А об чем???
– Как ты мог оставить театр без программы?
– Как? Вы же меня уволили???
– Ну и что. Моральный долг у тебя есть?
– Как???
– Иди, возьми толстую тетрадь и пиши.
Вы идете, берете толстую тетрадь и пишете, пишете, пишете… Только почему-то у вас уже не получается… Потом, вдруг, через пять-шесть лет звонит директор и говорит:
– А. И. Р. хочет, чтобы вы все трое поехали с нами в Венгрию…
И вы уговариваете своих друзей и садитесь на поезд, и приезжаете в Ленинград, и появляетесь, допустим, в ДК Горького, и он опять пудрится, а вы опять рядом, и он спрашивает: