Голос звучит все громче, все настойчивее. Не могу с ним больше справляться.
– Я все сделала, как вы мне сказали, мне пора, – выпалив на одном дыхании, я вскакиваю со стула и несусь вон из класса.
Хорошо, что заходя сюда, я не прикрыла за собой дверь. Я вылетаю прямо в желанную темноту дверного проема, одновременно заворачивая влево, и тут же натыкаюсь на что-то твердое и приятно пахнущее. Перед моим лицом форменная мужская рубашка, и мне даже не надо поднимать взгляда, чтобы понять, на кого я наткнулась.
Только рядом с одним человеком все мое существо замирает, а тело напрягается. Долбанные бабочки. Наконец-то я узнала, каково это, когда вы порхаете в моем животе.
Но бабочки быстро разлетаются, как только я понимаю, что он мог все слышать. Я делаю шаг назад и все же заглядываю ему в лицо.
Тут же понимаю, что да, он слышал.
– Что ты слышал? – решаю оценить масштаб катастрофы и прячу трясущиеся от волнения руки, скрестив их на груди.
– Немного, – он говорит тихо, опустив взгляд и разглядывая свои ботинки. Он смотрит на них так пристально и внимательно, что и мне становится интересно, что же там он увидел. Смотрю вниз и вижу, что с ними все в порядке. Ботинки как ботинки. Начищены, блестят. Хороши, одним словом.
Возможно, он оценивает мое молчание по своему, потому что пока я еще пытаюсь что-то разглядеть на его обуви, он тяжело вздыхает и говорит:
– На самом деле, я слышал все, – не поднимаю головы. Все мое тело каменеет и, кажется, я сейчас потеряю сознание. – Я хотел поговорить с Анфисой Павловной на счет дополнительных занятий по ее предмету, но тут как раз зашла ты, опередив меня буквально на пару шагов. Я решил подождать. Дверь была открытой. Я не специально. Так получилось.
Делаю глубокий вдох. Считаю до десяти и обратно. Выдох.
Поднимаю глаза. Смотрю в его.
– И что ты собираешься теперь делать? – мой голос звучит твердо и слегка насмешливо. Это никак не вяжется с моим настоящим состоянием внутри меня.
– В смысле? – он хмурит свои идеальные брови, смотря на меня непонимающе.
– В прямом, – раздраженно отвечаю я, сама удивляясь, зачем мне это знать. Все равно повлиять на то, что он теперь может сделать с этими знаниями, я никак не могу. Да и я вроде как была готова к этому. Или, по крайней мере, так думала, когда ехала сюда учиться и соглашалась на работу. – Будешь просто ходить и всем рассказывать это как анекдот? Может, развесишь плакаты о том, чем я занимаюсь после работы? Или же просто можно повесить на меня табличку: «Осторожно, грязноручка».
– Что за?… – он смотрит на меня изумленно и немного растеряно. Затем качает головой и начинает сбивчиво и быстро говорить: – Нет, нет и нет. Я ничего такого не собираюсь делать. Я просто поражен. Я не знал, что вы с матерью так сильно нуждаетесь в деньгах, что тебе приходится в буквальном смысле работать за еду. Марта, если бы я знал,… если бы моя мама знала,… мы бы обязательно вам помогли. Послушай, ты отказалась принимать помощь от Анфисы Павловны, но деньги своей семьи ты можешь не считать благотворительностью. Я поговорю с мамою – она пока еще официальный мой опекун и распоряжается наследством отца. Она переведет сегодня же деньги на поездку. Там будет здорово, вот увидишь. И на счет столовой тоже не волнуйся. Мы оформим тебе карту и бросим туда денег, до конца учебы хватит на все с лихвой. И работать не надо, я скажу мам…
– Так, стоп! – я вскидываю руку вверх, желая, чтобы он хоть немного помолчал. Я так сильно удивлена его реакцией, что не сразу могу понять, о чем он толкует. Когда же до меня доходит, что он не просто не собирается меня позорить и прославлять на всю многоуважаемую снобскую школу, так еще и решает обложить меня с ног до головы деньгами моего отца, вместо облегчения и благодарности я чувствую только раздражение. Не знаю, чем это вызвано, но решаю разобраться в причинах потом. – Мне не нужны деньги фон Дервизов. Он оставил их тебе? Вот и пользуйся. Со своими проблемами я смогу справиться сама.
– Но Анфиса Павловна права – папа бы расстроился, если бы узнал, что его дочь вынуждена жить в таких условиях, – он расстроенно морщится и тихо бормочет: – И чем только думала твоя мать?
– Папа? – мне не нравится, что слова о моей матери звучат с нотками осуждения, но все же мой мозг больше цепляется к тому, как он назвал моего отца. – Ты называл его папой?
Фон Дервиз пожимает плечами и немного смущенно кивает:
– Он растил меня с детства. Он был хорошим отцом, Марта. Лучше, чем мой настоящий.
– Хорошим?! – я смеюсь. Смеюсь резко и неприятно на слух даже для самой себя. – Возможно для тебя! Но не для меня! И запомни, фон Дервиз, – я приближаюсь к нему вплотную, задираю голову вверх и тыкаю ему в грудь указательным пальцем: – Можешь засунуть денежки моего отца себе в задницу!