— Ему предложено чудное жалованье и все лучшие роли, — не без гордости добавляет Маруся.
— А все-таки это измена. Хорош, нечего сказать! — говорю я сердито, но, вспомнив неожиданно Бориса играющим на сцене, невольно сдаюсь: — Хотя, пожалуй, в школе ему делать нечего: это совершенно готовый талант.
— Аминь. Да будет так, — подтверждает Боб, нимало не остепенившийся за лето, несмотря на важную роль первого резонера, которую он играл все эти три месяца в Народном театре.
— Теперь мы заживем дружной, маленькой семьей, разовьем друг перед другом наши мечты и мысли… Откроем дерзновения наши и широкими взмахами крыльев взлетим к намеченным вершинам, — мечтательно говорит Ольга, такая же милая фантазерка, какою была и прежде.
— На вершину, н-да-с, это хорошо, на вершину, а ежели оттелева да турманом, вверх тормашками? А? С вершины — то? Каково? — паясничает Федя.
— Господа, тише! Юрий Эрастович пришел.
Вошел наш молодой, всегда остроумный, веселый талантливый руководитель и постепенно стал развертывать при нашем участии картину пленительно красивой шекспировской сказки…
* * *— Господа, новость, и самая животрепещущая: скоро приезжает из Италии знаменитая актриса, удивительный талант, Тина ди-Лоренцо, и я предлагаю почтить ее в первый же спектакль: отправить к ней маленькую депутацию от третьекурсников Образцовой школы.
Все это Костя Береговой произнес одним духом, влетая в партер школьного театра в один из ноябрьских дней, когда мы репетировали уже другую пьесу, «сдав» перед начальством "Сон в летнюю ночь".
— Прекрасно, прекрасно. Но только, как мы будем с нею объясняться. Ведь она итальянка? — и, покачивая с сомнением русой головкой, Маруся делает "большие глаза".
— По-итальянски я не в зуб толкнуть, — с ужасом изрекает Боб.
— А я знаю: макарони, лазарони, панталони, грация, синьоры и синьорины, осетрины, Зины, Дины, Лины… апельсины, — скороговоркой лепечет Федя. — Не очень плохо, не правда ли?
— Совсем даже хорошо, если при этом букет ей поднести в три обхвата, — соглашается Володя.
— А на какие «пенендзы», спрашивается? — живо заинтересовывается Костя.
— Ничего, наскребем как-нибудь, — говорю я. Мы, действительно, наскребываем. Вместо двух блюд за обедом в продолжение целой недели решаем есть одно.
Вечером, в первый спектакль итальянской знаменитости, собираемся в ближайшую к сцене ложу всем курсом в восемь человек. У Феди раздуло флюсом щеку из-за больного зуба так сильно, что физиономия у него получилась жалкая и комическая.
Ольга так надушилась орхидеей, что соседний генерал в ложе стал чихать самым добросовестным образом, по сорок раз в минуту, как серьезно уверял Боб.
— Господа, кто так неистово изображает ландыш? — сердито обнюхивая воздух, шипит Костя Береговой.
— Это не ландыш, а орхидея, несчастный! — возмущаюсь я и декламирую вполголоса свое собственное, уже давно написанное стихотворение:
Чрез лотосов лес, чрез сад орхидей Проведу тебя к хижине бедной моей. Там, где розы пахучие пышно цветут, Там, где ландыши бледно гирлянды плетут, Там я пестрые сказки тебе расскажу, Там…— Апчхи! — делает генерал в соседней ложе. О, несчастные орхидеи!
— Я говорил Оленьке, что она уморит его, — смеется Боб.
За три минуты до поднятия занавеса влетает бурей в нашу ложу болгарка.
— Господа, вас толки восем лудей в ложе. Даваитэ менэ мэсто, — командует она и бесцеремонно шлепается на Федин стул, с которого он имел несчастье сойти на минуту.
— То есть, как это? Позвольте, миледи, вы не наша. Вы второкурсница, а здесь выпускные, — возмущается Боб.
— Нычего, я и тут посыжу.
— Да нельзя этого, нельзя. Тут и так нас восемь да еще и орхидеи вдобавок, — замечает Боб.
— Нычего.
Она устраивается поудобнее и высовывается до половины из ложи, отгораживая нас всех от сцены.
Саня тихо урезонивает ее:
— Послушайте, Султана, однако…
Никакого действия. Она водворилась вполне прочно на чужом месте.
— Тс… тише, начинается, — шипят на нас из соседней ложи. Слышится тут же не особенно лестное добавление по нашему адресу: