– Подумать только, какие линии, какая… театральность, – восторженно озвучивает папа, когда мы минут пять молча пялимся на особняк. А что еще тут скажешь? Сам Версальский дворец уступает ему в красоте. Да простят меня французские короли.
– Оуэн Митчелл?
Мы одновременно поворачиваем головы. Папа тут же выпрямляется.
– Да.
– Позвольте ваши ключи.
– Д-да, – повторяет, и я кусаю губу, чтобы не рассмеяться. Он нервно поправляет галстук, а я беру его под локоть, чтобы не переживал. Если кто и достоин быть сегодня здесь, так это он. Столько лет труда, столько самоотдачи и таланта – я не перестаю восхищаться им. И с каждым днем все больше горжусь, что я его дочь.
– А вот и прекрасный принц, – тихо улыбается Скайлер, и под гулко барабанящее сердце я вскидываю взгляд.
Как можно так беззаветно растворяться в ком-то?
Так сильно кого-то любить, чтобы не замечать больше никого?
Так верить кому-то – всем сердцем – и дышать только, если дышит он?
– Привет, – выдыхаю неосознанно, перебивая стук пульса в ушах.
– Привет.
И, наверное, мы выглядим абсолютно ненормально, буквально съедая друг друга глазами. Вернее, съедаю я. Надеясь, что мои чувства хотя бы на долю взаимны.
– Этот дом просто изумителен. То, как удачно барокко сочетается с ранним Ренессансом, восхищает. Я мечтаю познакомиться с человеком, который его спроектировал.
– У вас будет такая возможность, он тоже сегодня здесь. – Макстон отвечает на папино рукопожатие, а затем говорит что-то про столик номер четыре, карточки с именами и Владимира, к которому мы можем обратиться, если возникнут трудности.
Папа внимательно слушает, а я завороженно смотрю на пухлые губы, представляя, как они целуют меня – запредельно, сладко, порочно – когда…
– Я могу украсть вашу дочь?
У-украсть?
– Конечно, сынок. Развлекайтесь.
– Оттянись, как следует, – слышу веселое напутствие прежде, чем остаюсь с Ним наедине. И мне следовало бы испугаться, но вместо этого:
– Ты не ответил, – нетерпеливо выдаю, замечая, как удовлетворенно растягиваются его губы. А у меня будто весь мир перед глазами меркнет. Вряд ли Золушка испытывала нечто подобное и… – Погоди, почему ты в джинсах? А как же дресс-код?
– Считай это чем-то вроде моего маленького бунта, – усмехается, а я хочу спросить причину, но почему-то откладываю.
– Значит, мне тоже можно было не напяливать это жутко неудобное платье?
– Нет. Тебе – нет.
– Это сексизм?
– Нет, Бэмби, не сексизм, – смеется. – Просто это платье слишком потрясающе на тебе сидит. – шепотом, так, что у меня мурашки рассыпаются по коже.
И снова это «слишком», от которого, не знаю почему, теряю голову.
– Идем, – кладет руку мне на талию и нежно, но настойчиво уволакивает за собой.
– Куда?
– Увидишь.
Глава 11
Территория династии Рид – без шуток – оказалась по-настоящему необъятной. Я и подумать не могла, что особняк – это лишь малая доля всех их владений. И что на самом деле, самое «вкусное» начинается за ним.
Макстон вел меня через открытую террасу, пока краем уха я улавливала играющую в зале музыку, а затем через лестницу вниз – к красивой резной калитке. Та же невероятная архитектура времен раннего Ренессанса, те же линии, тот же восторг. Я ловила каждую секунду в этом месте, понимая, что где-то неподалеку папа делает то же.
Слышу, как Марс достает ключи – щелчок, и передо мной будто открывается совершенно другой мир. Мир поразительных контрастов и столь же удивительных противоречий. Япония. Папа проектировал похожий сад в прошлом году, поэтому эту архитектуру, эти линии и элементы я непроизвольно узнаю всюду.
Японцы считают, что камни – это скелет сада, а вода – его кровь.
Камни всегда располагают так, что их невозможно увидеть все и сразу. С какой точки не смотри, хоть один да ускользает от взора. Это создает невероятное чувство бесконечности сада, отсутствия у него границ. Как и у мироздания.
Повсюду на дорожках установлены фонари. Они расположены на пути к беседке, водоему, даже в самом водоеме. Для японцев фонарь – гораздо больше, чем просто символ огня. Это символ света учения Будды, символ мировой души. Свет внутри фонаря символизирует Землю, которая находится под небесами и покоится на мировых водах. Фонарь – это символ света нашей планеты.
– Тсукубаи, – объясняет Макстон, подведя меня к длинной бамбуковой трубке, из которой в небольшой каменный колодец стекает вода. – Традиционная чаша для омовения рук. Мама говорила, что Тсукубаи и этот фонарь как единство двух противоположностей.