– Прости, – шепчу, закрывая глаза, прижимаясь своим лбом к ее.
А затем дышу. И так глубоко, как еще никогда в жизни.
И она могла бы отстраниться – могла, я ведь не держал, – но вместо этого делает ко мне шаг, окончательно убивая расстояние между нами. Разрушая все преграды. Молча отвечая на мои немые вопросы.
Не знаю, сколько стоим так – не шевелясь и не говоря друг другу ни слова, вымокая до нитки под косым свинцовым дождем – но оба будто бы и не хотим другого. Просто слушаем дыхание друг друга, мчащийся на скорости пульс, и никуда не спешим. А буквально через несколько секунд разбиваемся. И я – вдребезги. Потому что я встречаю ее удивительные голубые глаза, в которых живет бескрайняя вселенная.
Та самая, в которой безвозвратно, окончательно пропадаю.
Поэтому рушу последние барьеры и врезаюсь в ее теплые губы.
Безумно теплые, несмотря холод и на ливень.
Моя. Моя. Моя! – в унисон отбивает сердце.
И я слушаю, вторю ему, продолжая целовать девочку, которую выбрал.
Пальцы пробираются под тонкую ткань платья, касаются обнаженной спины, и я осторожно толкаю Терезу под навес, внутрь остановки, чтобы хоть немного укрыть от дождя. Капли с шумом барабанят по крыше так, что закладывает уши, но для меня они – будто музыка. Та, что смешана с запахом свежести и ароматом персиковой сдобы. Потому что именно так Она пахнет. Сладко, вкусно, маняще. И от хмельного сочетания до костей плавит. Срывает всего.
Но маленькая не сопротивляется.
Могла бы, но вместо этого отвечает – робко, неумело и все же так чувственно и искренне. Так же по-настоящему. Так, что все прочие без промедления меркнут.
Меркнет вообще все.
Вся. Моя. Жизнь.
Запускаю пальцы в ее влажные волосы и углубляю поцелуй. Терри сладко стонет, открывается, всю себя доверяет. А у меня сильнее рвет крышу. Хочется всю ее вобрать, до капли. Распробовать вкус соли на ее губах. Утонуть в ее безмятежном небе. Хочется только с ней, только для нее, только ее… безумие? Безусловное.
Дикое. Отчаянное.
И такое восхитительно терпкое, что хочется еще.
Рычу, как пацан, сдерживаясь из последних сил.
Мне ее слишком мало.
Только по этой причине торможу.
Если бы не так, не здесь, не с такими нами – забрал бы себе все без остатка. Не спрашивая. Не рассуждая. Не сомневаясь. Отринув ненужное благородство. Все отринув.
И с любой другой я никогда бы об подобном не думал. Но не с ней.
С Терезой все было иначе.
– Ты меня поцеловал, – шепчет, и я слабо усмехаюсь.
– Вроде того.
– Почему?
– Потому что хотел, – признаюсь. – И хочу. Но не стану.
– Не станешь?
– Нет, Бэмби, не стану.
– Почему?
– Потому что боюсь, что тогда уже не остановлюсь.
Она все понимает – вижу это по ее пунцовеющим щекам, краску которых не в силах скрыть ни дождь, ни темнота. Откуда она такая, черт возьми? Девочка, смущающаяся от поцелуя. Робкая, милая, немного пугливая, но вместе с тем храбрая. Будто львенок.
Мы еще некоторое время стоим – вымокшие до нитки, наполненные и одновременно пустые – слушая, как капли барабанят по крыше в унисон нашему пульсу. И просто наслаждаемся тем, что имеем сейчас. Потому что оба не знаем, что будет потом.
Когда дождь редеет, отвожу Терезу домой.
Всю дорогу она жмется ко мне, словно потерянный птенчик, а я стараюсь не выжимать больше той скорости, которая может ее напугать. А, может, просто хочу растянуть эти минуты, насколько могу. Чтобы ехать так – чувствуя ее теплые руки, всю ее чувствуя – как можно дольше. И, наверное, это и есть причина.
Когда торможу у дома Митчеллов, стрелка переваливает за полночь. Тереза разжимает пальцы, и сразу становится так холодно, неуютно. Так не так.
Осторожно слезает с «Харлея», а затем снимает шлем и отдает его мне, почти одновременно с тем, как я снимаю свой.
– Папа звонил, – виновато шепчет, копаясь в пропущенных и кусая распухшие губы. А я не должен, но вновь вспоминаю их вкус, вновь реагирую.
Быстро печатает что-то в телефоне, пока я глушу ревущий на всю улицу двигатель.
– Я пойду с тобой. Нужно извиниться за то, что так тебя увез.
– Нет! – резко отвечает, испуганно расширяя глаза.
– Нет? – вскидываю брови и вижу, как она теряется.
– То есть не сейчас. Поздно ведь.
– Поздно? – черт, это даже забавно. – Ты уверена, что в этом причина?
– Да. Конечно. Почему ты спрашиваешь?
Лишь усмехаюсь, потому что врет Митчелл паршиво. А румянец… да его не скрыть, как ни старайся. Он всю ее с потрохами выдает.
– Идем, – пинаю подножку и перекидываю ногу через байк.
– Стоп, что? Но ведь… – замолкает, когда наклоняюсь и целую ее в щеку, а затем подталкиваю к дому. Ее онемения как раз хватает на то, чтобы беспрепятственно дойти до двери и попасть внутрь. – Макстон! – шипит, остановить пытается, но тщетно.