- Скажите, - обратился я к отцу Бориса. – Вас ведь что-то, как понял, очень сильно тревожит?
- И да, и нет, - признался мужчина (на вид было ему далеко за восемьдесят, хотя по паспорту не больше шестидесяти). – Мне просто нужно знать, насколько я могу быть в нем (он показал на сына) уверен.
- То есть? – не понял я.
- Вы понимаете, - немного смутился мужчина. – У меня есть еще пятеро детей от различных браков. Младшему недавно исполнилось семнадцать, старшему уже за пятьдесят. («Взгляд на меня; мои удивленные глаза; его полуулыбка и продолжение разговора»). Борису, как вы знаете, скоро будет сорок три. («Очередное мое удивление, ибо на вид ему было не больше тридцати, и почему он сказал «как вы знаете», ведь я ничего такого не знал, ибо разговора об возрасте Бориса в присутствии его отца никогда не было. Уж я то это помню, если он забыл. Получается, он или выдумал, то есть намеренно придумал, или же это часть какой-то игры. Причем такой хитроумной, что я пока не мог предположить какой именно»).
- Я вас внимательно слушаю, - ответил я (причем, действительно слушал внимательно, ибо понял, что с минуты на минуту произойдет нечто очень удивительное или как минимум занимательное для меня).
- Но мне не о чем больше вам рассказать, - смутился («причем искренне, - как понял я») отец Бориса. И видимо заметив мое неподдельное удивление, пояснил: «Понимаете. Мне кажется, что Борис не мой сын».
Я взглянул на Бориса. Его взгляд по-прежнему излучал ясность. В пору было смутится уже мне. Явно я ничего не понимал. Но каким-то образом именно это меня и стало завораживать. Я понял, что где-то тут таится определенный ключ к разгадке. Ключ быть обязан. Должен существовать. Иначе никак. Иначе подобное равносильно, что мир сошел с ума. А этого бы мне не хотелось. Были еще планы в жизни.
- Скажите, - обратился я к отцу Бориса. – А вам не кажется, что вы сошли с ума? (На самом деле я спросил его: «А когда вы стали предполагать, что Борис - не ваш сын»; но судя по всему было заметно, что мне очень хотелось задать первый вопрос. Причем, как ни странно, мужчина стал как раз отвечать именно на него. Или это мне уже только показалось? Тем более ответ его я как будто слышал, и в то же время словно не понимал).
- Я вас тоже не понимаю, - вступил в разговор Борис.
- А кто не понимает еще? – уточнил я у него.
- Вы, - честно признался он, открыто посмотрев мне в глаза и выдержав мой взгляд (пристальный, надо сказать).
- Ну, хорошо, - ответил отец (или все же не отец?) Бориса. – Борис и на самом деле не мой сын. Его отец попросил меня переговорить с вами, прощупать, так сказать, что к чему. Я сегодня же дам ему самые лестные о вас комментарии. А согласно моей с ним договоренности, в в случае, если у меня появится хорошее мнение о вас, мне поручено прервать любые дальнейшие испытания – (тире) провокации вас («полуулыбка – и моя, и его, и Бориса»), и сделать вам предложение, на которое настоящий отец Бориса просил, чтобы вы ответили не сразу и сейчас, а, скажем, завтра. «Да, ответили завтра», - улыбнувшись чему-то своему, повторил он.
- Я вас внимательно слушаю, - охотно согласился я, сделав вид, что все происходящее (именно то, что это происходит именно так) для меня привычно, и, что уж точно, не вызывает никакого удивления («хотя я держался как мог, ибо понял, что попал в очередной театр абсурда, и все, что мне было нужно – это из него выбраться»).