- Питание, к сожалению, малокалорийное. На первое - суп-баланда. На второе - каши (овсяная, перловая, пшеничная сечка или рожки), иногда кусочек вяленой соленой горбуши, чуть сладкий чай. Хлеб утром и в обед по триста граммов.
- Голод, получается, - вздохнул Борис.
- Да. Постоянное недоедание и переохлаждение. Морозы по пятьдесят-шестьдесят градусов. Работа по двенадцать часов на открытом воздухе.
- А что делали?
- Отделяли от пустых пород золотой песок для промывки в летний сезон. Примерно два-три километра от лагеря под усиленной охраной.
- Охране было тепло, - добавил проводник.
- Они сидели у костров в длинных тулупах, меховых унтах и брюках. В ведрах на кострах таяли снег и варили чай, перекусывали. Нам же костров не полагалось. Поэтому как голодные замерзшие собаки мы прыгали с семи утра до часа, потом нас под конвоем увозили в лагерь на обед. И после обеда с трех дня до девяти вечера снова работа. Некоторые замерзали как мухи. Охранники лагеря тогда выносили трупы за охраняемую зону и складывали в штабеля, крича…
- … «Собаке – собачья смерть», - продолжил за меня проводник.
- Верно. Это вообще была общая политика властей, чтобы мы все передохли, - пояснил я Борису.
- Враги народа, все-таки, - волчьей улыбкой ухмыльнулся проводник, обнажив редкие остатки былых зубов.
– Многие умирали в бараках, замерзая во сне. Ночью ложились, укрывались серым солдатским одеялом, а утром не просыпались, замерзая от холода и тяжелых условий. После того как живые уходили на работу, обслуга лагеря обходила бараки, и покойников, с привязанной на шею биркой с номером, выносили за зону лагеря, складывая в большие палатки – морг. Лицо закрывали куском мешковины и завязывали шпагатом, руки привязывали к туловищу, а ноги связывали вместе, чтобы не коробило от мороза. Потом примерно раз в месяц трупы вывозили на больших тракторных санях к подножью горы, где взрывным способом была вырыта специальная траншея, в которую трупы складывали в несколько рядов и взрывали. А летом эти траншеи сглаживали бульдозером и сверху закладывали пластом, вырезанным из мохо-растительного покрова, привезенного из других мест. Вот такая маскировка. И никто не знает сколько таких могил по всей земле.
- Случай был, - произнес проводник. – Где-то неподалеку от Верхоянска раньше был лагерь. Лагерь как лагерь, четыре вышки по периметру, да собаки с конвоем. Начальник лагеря был злой, хуже собаки. Зеков ненавидел. Морил их по страшному. И вот приехала к нему как-то дочь. Да не узнала отца. Оказалось, вместо начальника был беглый зек, который убил хозяина, присвоил его документы и должность.
- Каратаев? – спросил я. – Начальник охраны лагеря.
- Каратаев. Да, кажется Каратаев, - ответил проводник, удивлённо на меня посмотрев.
- Я помню его. Среднего роста, худощавый, лицо продолговатое, глаза голубые, волосы рыжие, нос прямой. Он действительно отличался особой жестокостью к зека. На самом деле был бывшим уголовником. Убил человека по имени Каратаев и присвоил его документы. А вы откуда знаете?
- В газетах писали, - уклончиво ответил проводник.
- Сколько вам лет? – спросил я у проводника.
- Старый я, - ответил проводник.
- Да я тоже уже не молод, - улыбнулся я.
- Вы еще мальчик в сравнении со мной, - вежливо произнес проводник. – И то, что вы сейчас рассказали, это действительно серьезная школа жизни.
- А вы тоже сидели? – обратился к нему Борис.
- Да я всю жизнь на Севере, - улыбнулся проводник. – А что я тут делаю, сижу, или хожу, или работаю, уже и разницы особой нет.
- Это верно, - задумчиво протянул Борис.
- Правд, были случае еще серьезней, - сказал проводник. – В конце войны, помнится, попал я тогда в лагерь. Немецкий. Был бой. Пули накрывали нас железным дождем. Меня ранило. Очнулся, когда ехал уже в поезде. Везли в Германию. Это было уже в конце войны. Так оказался в немецком лагере. Немцы строго следили за чистотой. Если у кого находили вшей – расстреливали. Бараки мрачные, койки трёхъярусные, постоянно находились несколько тысяч человек. Все сильно истощены. Спали валетом. Кому не хватало места - стояли рядом, ждали, пока кто-то пойдет в туалет и тут же занимали его место. Нам помогали врачи, которые подавали списки умерших с опозданием на два-три дня, и, полученный за умерших паек (эрзац-кофе и баланду из брюквы и воды), отдавали тяжело больным.