Мы столпились вокруг Циммерманна. Он стоял на коленях, подняв лицо вверх. Я вытер его лоб мокрой тряпкой. И тут мне бросилось в глаза, что волосы на голове Циммермана начали седеть… прямо на глазах…
— Якорь-цепь порвалась, — переводя дух, повторил Бёлер, — а звенья пробили борт… три звена, одно за другим… совсем рядом с головой Циммермана… Ещё немного, и вдова получила бы его голову…
— Приготовить ракеты! — скомандовал «Старик» с кормы.
Нас пронизала страшная догадка: ракеты… сигнал бедствия… это был конец!
«Гамбург» снова развернуло наискосок к ветру и в бешеной пляске волн понесло на берег. Никакой надежды восстановить управляемость! Беспомощного, как бревно, несло его под ударами волн и шквальными порывами ветра.
Толчок… удар, потрясший корпус судна, и снова, и снова толчки… Нас выбросило на банку во второй раз!
Подали сигнал бедствия. Ракеты поднялись высоко над реями с разорванными в клочья парусами.
— Приготовить шлюпки! Всем захватить документы! — приказал «Старик».
Мы помчались в свой кубрик. На бегу я наткнулся на Йонаса, который обхватил меня рукой и показал на отверстие в переборке:
— Крысы!
Они выскакивали одна за другой, громадные, упитанные от пшеницы нашего груза, с острыми мордами и длинными хвостами. Настоящие исчадия ада!
— Крысы! — громко закричал Йонас.
Это послужило сигналом. Бёлер, Йонас и Фляйдерер с криками ярости набросились на крыс, и началась настоящая охота. Они топтали их высокими сапогами, они бросали в них корабельные гвозди, они размахивали и били по палубе и переборкам вымбовками от шпиля. Казалось, что в охоте на крыс нашла выход вся ярость, порождённая нашим отчаянным положением и лишениями последних дней и ночей. Как помешанные, преследовали мы крыс в бешеной гонке.
Фляйдерер сбил одну из крыс вымбовкой. Он схватил её за хвост и поднял над собой в вытянутой руке. Крыса была ещё жива и отчаянно визжала, почти как человек. Она бешено извивалась, пытаясь укусить Фляйдерера и вырваться. Он с размаху размозжил её о переборку…
Было около пяти часов пополудни. Наступило время прилива. Снова усилился шторм, и постепенно сгущалась темень.
— Сколько воды в трюме? — крикнул «Старик» Циммерманну.
Вскоре после пяти часов со стороны Кингстона подошёл спасательный катер и взял команду на борт.
«Старик» стоял у форштевня, и я сумел рассмотреть его лицо. Оно было бледно-восковым. Он стиснул губы и неподвижным взглядом смотрел на полуразрушенный остов «Гамбурга».
В Дублин нас доставили глубокой ночью. Провезли тёмными улицами незнакомого города и разместили в приюте Армии спасения. Там не было ни капли спиртного, только чай и сэндвичи.
Солдаты Армии спасения начали петь набожную песню, и мы должны были им подпевать. Слов мы не знали, но мелодия была из тех, что входила в круг наших корабельных песен при авральных работах. Так и пели мы со скрещёнными на груди руками:
Северный парусник, видел его ты?
Йо-хо-хо, йо-хо-хо!
Мачты кривы, как у шхипера ноги!
Йо-хо-хо, йо-хо-хо!
На следующий день шторм улёгся, и мы отправились обратно на «Гамбург». Судно было в плачевном состоянии: надстройки разбиты волнами, помещения наполовину затоплены.
С помощью ручных насосов мы начали откачивать воду. Работали день и ночь. Когда осушили грузовой трюм, стали таскать к борту мешки с разбухшей пшеницей и, вскрывая мешки, высыпать зерно в море…
Почти тридцать четыре тысячи мешков! Вполне достаточно, чтобы накормить армию голодающих.
Вот так мы и провели у Дублина целых шесть недель. Периодически нас свозили на берег, где мы стали очень почитаемыми. Из-за нашего «благочестия». Благодаря воинам Армии спасения, которые повсюду расхваливали наше «божественное песнопение».
А кроме того, мы были немцами и потому, как извечные враги Англии, друзьями ирландцев. В маленьких кинотеатрах они аплодировали всякий раз, когда на экране видели германскую армию, и в то же время освистывали английские «медвежьи шапки». Уже тогда, в тысяча девятьсот двадцать пятом!
Спустя шесть недель участь «Гамбурга» была решена: «На слом, восстановлению не подлежит».
Шлангенгрипер улетел в Гамбург, чтобы доложить пароходству. А нас спустя восемь дней забрал «Лютцов» и доставил в Бремерхафен. На нём мы, матросы без судна, были пассажирами третьего класса.
В Бремерхафене все мы расстались…
Гарри Стёвер, Виташек и я остались вместе. Мы договорились для оформления своего увольнения совместно обратиться в Гамбургскую контору по найму матросов.