– Все целы? – выплыл из черноты голос пятого принца.
– Что-то не так пошло? – тоненьким, совсем детским дискантом уточнил Ийур.
– … … в …! – ответил Мар’рат.
Ирвин слабо удивилась, Утешитель показался здесь лишним. Правда, где это «здесь», девушка не была уверена.
– Эй, ты в порядке? – поинтересовался кто-то совсем рядом и по щекам помощницы не сильно, но всё-таки чувствительно похлопали.
– Она ранена?
Кажется, кто-то подошёл, по крайней мере, доски под спиной прогнулись, скрипнув.
– Да нет, об меня саданулась. Но, вообще-то, я мягкий. Эй, сокровище, открывай глазки.
– Не хочу, – непослушными деревянными губами пробормотала Ирвин, пытаясь сообразить, что же такое происходит. – И не называй меня сокровищем.
– Ну, я же говорю, всё нормально, – возрадовались над девушкой. – Давай, приходи в себя, а то поцелую.
– Уже страшно, – заверила Таши Ирвин, додумавшись, наконец, что нужно сделать, чтобы глаза открыть, а заодно и сесть.
К сожалению, счастья это не принесло. Голова, до этого нещадно болевшая, теперь ещё и кружилась, да так, что помощнице пришлось опять на рыжего красавчика опереться. Да и в мире ничего хорошего не происходило: в комнате, разгромленной, словно в ней стая к’харов побывала, дымкой плавала мелкая пыль. Обгоревшие портьеры, когда-то закрывавшие дверной проём, висели неубедительными тряпками. А большое, треснувшее вдоль зеркало на стене отразило собственный Ирвин, вконец растрёпанный, да ещё почему-то перемазанный, лик.
– Скажет кто-нибудь что случилось-то? – возмутился откуда-то сбоку Ийур.
– Видите ли, ваше пламенное высочество, – грызя мизинец задумчиво так, размышляюще протянул жрец в оборванной мантии. – Видимо, одно заклятие наложилось на другое, сродственное. Видимо, на девушке уже имелось заклинание личины, а моё просто вступило в резонанс.
– Видимо, – передразнил Рэнар, злобно пнув валяющуюся деревяшку. – Видимо-невидимо. Когда ж вас нормально обучать-то начнут? Классическое образование, вашу мать!
– Заклинание? – Ирвин глянула вверх, на Таши.
Рыжий подмигнул.
– На девушке, говоришь, мэтр? – уточнил Мар‘рат и, хрипловато хохотнув, прохромал мимо. – Ну, удачи!
– Вставай, – Таши совсем невежливо пихнул Ирвин под лопатки и потянул за локоть. – Всё интересное пропустим. Чего там у вас?
– А ты сам посмотри.
Помощница, которой было совсем, вот нисколечки не интересно, да и смотреть ни на что не хотелось, поднялась, кряхтя, послушно посмотрела, не очень поняв, на что глядеть надо. Сначала она ничего не поняла: несчастная, смахивающая на дворфа дева, так и лежала, видимо, всё ещё пребывая в обмороке. Правда, лицо у неё изменилось и сильно: черты стали тоньше, кожа выровнялась, посветлела, аккуратные губы казались припухшими, как у ребёнка, шевелюра погустела, из невнятно-рыжеватой превратившись в светло-золотистую, а такой окрас у Крылатых считался редкостью, как и крупная пикантная родинка в уголке рта.
– Вообще-то тут девушка, – проворчал Ийур, стыдливо поправляя на будущей Наречённой задравшиеся едва не до пояса покрывала.
– Ты которую из них имеешь в виду, – хмуро спросил Рэн. – Это на девушку не сильно смахивает.
Огнекрылый был не прав. Вернее, не совсем прав. Существо, что на полу лежало, на самом деле походило на девушку, причём весьма миловидную. Но вот-то, что Страж прикрыл, непрозрачно намекало, что как раз девушкой она… оно… он не был.
– Ты кто? – совсем уж мрачно поинтересовался пятый принц, без всякой жалости пнув ногу лежащего.
– Ольрэ, – бормотнул незадачливый кандидат – именно, что кандидат! – в Наречённые.
– Если скажешь, что госпожа, я тебя прямо тут придавлю, – щедро пообещал Хранитель.
– Не… нет, – не слишком уверенно отозвался Крылатый, приподнимаясь на локтях. – Господин. То есть, меня зовут господин Ольрэ, ваше высочество. А можно сесть?
– Можно даже сплясать, – махнул рукой Рэнар, пристраиваясь на спинке косого, будто вставшего на дыбы дивана. – Уже всем всё можно. Рассказывай.
– Что? – парень на самом деле сел, откинув за спину шикарную шевелюру и наивно похлопав глазками.
Вышло у него гораздо убедительнее, чем у Ирвин когда-либо получалось, потому что о таких ресницах – длинных, густых, тёмных, будто накрашенных – она и мечтать не смела.