***
Говорят, преображённый Крылатый по-настоящему страшен. Так это или нет, Рэн судить не брался, собственного истинного облика он, понятно, никогда не видел, а оценивать чужой, как правило, не хватало ни времени, ни желания, ни, честно говоря, сознания – так уж получалось. В бою не до разглядывания внешности противника, а ужас того, кого убиваешь, мало зависит от твоей красоты. Умирающему страшно не потому, что его рвёт чудовище, а потому, что он умирает.
Но, вероятно, те, кто Крылатых называли «кошмаром», были правы.
Правда, личная помощница сейчас тоже не смахивала на красотку, ярость – если она настоящая, а не наигранная – никого не красит. А девица, кажется, собиралась ему в глотку вцепиться, хоть и ревела в три ручья, сама этого не замечая. Растрёпанная, как ведьма, перемазанная грязью и сажей, лицо пламенеет багрянцем неровно, болезненными пятнами, пряди волос липнут к мокрым щекам –прямо-таки воплощение беспомощного, бессильного гнева.
Вот только стоило Рэну обернуться, злость с девицы мигом стекла. Помощница и глаза вытаращила, и вскрикнула, и отшатнулась, и к Ийру прильнула, в общем, проделала всё, что положено слабому перепуганному человечку.
– Убирайтесь! – через деформирующуюся глотку слова проталкивались с трудом, царапая горло изнутри стальными шипами.
Мир менялся, окрашиваясь оттенками красного: розоватым, алым, багровым, почти чёрным. Свечи в единственном уцелевшем канделябре слепили и бесили. Под черепом тоже затягивало багряным, пузырящимся. Огонь внутри ворочался, пёр, рвал слишком тесное тело, судорога скручивала мышцы жгутами. Перепуганное трепыхание чужих сердец отдавалось в ушах болью. Запах крови – пока ещё слабый – жалил ноздри перцем. Лопатки, из-под которых рвались крылья, зудели так, что их хотелось отодрать. Где-то на задворках сознания стучало нарастающим речитативом: «Порвать… Убить… Порвать. Убить. Порвать! Убить! Убить!» Боль; собственное бессилие; злость на свою же беспомощность; глухая тоска зверя, посаженного на цепь; жгучая обида преданного – всё это топилось, как олово в тигле, выплавляясь в жажду.
– Убир… – закончить он не сумел, голос сорвался на хрип, а потом и на вой, в котором не было ничего нормального.
Но Ийур уже выволок-таки девицу из комнаты. Рэн рухнул, подгребая рассыпавшиеся осколки, занозя пальцы щепками, сорванными с досок пола. Кровавая пелена мешала видеть, навязчивый речитатив – слышать, жажда – соображать. Он не сразу почувствовал слабые пальцы, силящиеся обхватить его запястья, не понял, откуда взялась помощница, беззвучно шевелящая губами.
– Больно, – скорее угадал, чем услышал Рэнар. – Бездна! Это на самом деле дико больно.
Девчонка стояла напротив, на коленях, пыталась удержать его руки и, понятное дело, рыдала. А он почти воочию увидел, как чёрные когти – его собственные – пробивают тонкую кожу на горле, вырывая трахею, и…
Багровая муть перед глазами стала жиже, требующий рёв в голове чуть тише.
– Вот так, – кивнула девица, будто что-то поняв. – Хочешь убить? Валяй. Только удовольствия это вряд ли принесёт, очень уж просто. Меня всего-то разок шарахнуть стоит – и привет. Люди они такие, легко ломаются.
«Что она несёт?» – слабое удивление на миг перекрыло речитатив, словно штору дёрнули.
– А давай не сегодня? – всхлипнула помощница, вытерла нос о собственное плечо, не отпуская запястья Рэнара. – Ты же прав, жить все хотят. И я хочу. Да у нас ещё и дел полно. А своё пламя ты выпустишь потом. Я знаю, это круче, чем с женщиной переспать. Но так и я ведь никуда не денусь, завтра и выпустишь. Или потом. Ну вот просто не сегодня.
Помощница, наконец, оставила в покое руки Рэна, то ли погладив, то ли отерев его лицо. Ладонь у неё оказалась холодной, не ледяной, а как раз такой, чтобы жар с кожи стереть. Что-то колыхнулось внутри, в темноте. На мгновение примерещилось лёгкое пухлое одеяло, мягкий, совсем не раздражающий свет, негромкий напев: «Кот мурлычит, баю-бай. Спи, мой мальчик, засыпай…» и почему-то приторно-сладкий привкус микстуры от горла.
Слабость окатила Рэнара с макушки – не тошнотная немощность, а облегчение, будто слишком тяжёлый груз скинул. Принца мотнуло вперёд. Девица, вместо того, чтобы убраться, чудом сумела его подхватить, пискнув по-мышиному, повернула, укладывая на пол, сунула свои колени под затылок и замерла кроликом. Унявшиеся было муть с гулом начали нарастать.