– Ну и что? – встрял Ийур.
– А ты представляешь, как у него будут спрашивать, что он тут делал, видел и слышал? – красавчик, крякнув, закинул правую руку за спину и продолжил упражняться, опираясь на три пальца левой.
– Ну так пусть и рассказывает, как на самом деле было. Нам-то какая разница?
– Ага, и ему сразу поверят. Как раз после такого рассказа спрашивать станут… ещё настойчивее. Ну а то, что от парня останется, соберут в кулёчек и закопают в садике госпожи Арен. Благо, много места не потребуется.
– Не, мы так не договаривались! – проблеял «Наречённая».
– Значит, на самом деле меняешься с сестрой одеждой и отправляешься с нами, – решил Рэн, прихлопнув ладонями по подлокотникам.
– А почему это я должен быть как шлю… Как она, а она, как я? – возмутился братец.
– Ты мужик или не мужик?
– Я мужик, – подумав, не слишком уверенно подтвердил Ольрэ.
– Ну вот и побудешь… девицей лёгкого поведения, – логично заключил рыжий.
***
Ирвин клятвенно пообещала себе ничему больше не удивляться. И очень удивилась, когда караван принца покинул гостеприимный Армен без всяких трудностей. Против присутствия двух новых лиц в свите будущего Воплощения никто не возражал. После того, как Рэнар пообещал главе совета остаться в их благословенном Пламенем городе вместе с Наречённой, а Мар‘рат спустил-таки с лестницы толстого распорядителя, протокол, видимо, подправили.
В Дорогу поезд втянулся на удивление легко, привычно так: днём перегон от одного приюта до другого, ночью… Ну, ночью ночёвка. Госпожа Ольрэ – которая на самом деле госпожа – ехала в паланкине, подвешенном между двумя к'харами, никаких проблем не создавала, но и в разговоры не вступала, ничего вразумительнее: «Всё в порядке» – от неё добиться не удавалось, да, собственно, никто и не пытался. Её братец, путешествующий в одном седле с Таши, был тоже на удивление тих и незаметен.
Правда, ничему не удивляющейся Ирвин пришлось ещё удивиться, когда утром второго после Армена дня возле своей кровати она вместо привычных ботинок нашла высокие сапожки с подкованными каблуками и внушительными шпорами, благодаря которым её к’хар всё-таки заметил свою наездницу, чему, кажется, немало удивился. На третье утро на подушке лежал букетик скромненьких полевых цветов, перевязанный шитой жемчугом лентой, на четвёртое – перчатки из кожи вроде бы вымерших виверн, а, соответственно, стоящие, как небольшая, но благополучная деревенька.
На пятое утро проснувшаяся в предвкушении Ирвин рядом с собственной головой обнаружила записку: «В Кардейле принца быть не должно. Проедите через Три сестры» – и ни подписи, ни даже печати.
Кардейлом назывался следующий город, в котором должен был остановиться поезд Хранителя. А Три сестры…
Помощница была уверена, их-то она точно никогда больше не увидит.
Ирвин сидела на постели, раз за разом зачем-то разглаживая бумажный обрывок. Чёрные руны расплывались, ползли жирными жуками и никак не могли уползти: «Кардейл», «Три сестры», «не должно». Пальцы гнулись плохо, немея. И губы немели, будто по ним ударили. Яркий утренний свет, квадратом лежащий рядом с кроватью, желтел и краснел, шёл оранжевыми пятнами, будто солнце заглядывало не через раскрытое окно, а сквозь храмовый витраж. Явственно пахло пылью и благовониями курильницы.
Это потому, что жрец выронил кадило. От неожиданности выронил. И она, подскакивая, бликуя на маслянисто-медных боках витражными отблесками, подкатилась к самому… самому…
Подкатилась к самому подолу.
– Дочь шлюхи! – женский вопль, ликующий, победоносный, без труда перекрыл пение споткнувшегося, пошедшего разноголосицей хора. – Посмотри, кого ты в жёны брать собрался, сынок! Нет, вы все посмотрите! Глядите, глядите! Мать шлюха и сама такая! А туда же, в честную семью лезет, приличной прикидывается! Запудрила мозги мальчику, змеища! Гляньте-ка на неё!
И все действительно смотрят, таращатся, ухмыляются ещё неуверенно, но уже глумливо. Их много: и слева, и справа все скамьи заняты, по двадцать скамей в два ряда: родственники, соседи, даже клиенты. Навел хоть и молодой, но уже уважаемый мастер, на его свадьбу никто прийти не отказался. Потому гостей много. Двадцать на два – это сорок. Сорок скамей слева, да сорок скамей справа – это восемьдесят. На каждой скамье по четырнадцать приглашённых. Это… сколько?