– Разносчики?
– Не знаю, наверное. А один раз даже циркачи остановились. Я хотела у них купить попугая, но мать запретила, сказала, слишком много шума. Брат думал с ними удрать, но проспал. Представляешь, он проснулся, а их уже нет, хотя Оль ещё засветло встал.
– Брат в храм с вами ходил?
– Нет, конечно. Он просто убегал постоянно. Удерёт, потом вернётся, когда есть захочет. Он через любую стену перелезает, как обезьяна, а я не могу, не получается. Службы мне тоже нравились и наставник. Правда, он совсем старенький был и покаяния накладывал совсем лёгкие. А один раз я пришла, а моего наставника нет, на покой отправилась. Вместо него другого прислали, жреца Бирана. Ты не представляешь, какой он.
Ольрэ подняла голову, но помощницу она явно не видела, смотрела поверх её головы в одной Крылатой ведомые дали. У Наречённой даже глаза стали ярче и губы, румянец появился.
– Так он был жрецом? Где же вы встречались?
– В комнате наставлений[1], – госпожа снова поникла, перебирая покрывало. – Я ужасно боялась, это же грешно. Ждала, нас Пламя покарает. И всё равно… А Биран, хоть и принёс обет целомудрия… Я знаю, что он никакой не жрец, Хранитель сказал. И что даже зовут его не Биран, он племянник госпожи Арен, родом из старшего Дома, из верхней ветви. Но не верю я в это. Вернее, теперь-то верю, только…
– А что потом было?
– Я поняла, что у нас будет ребёнок, – Ольрэ сама совсем по-детски отёрла слезинку. – Биран обещал, что он что-нибудь придумает. Хотя нам никто бы не позволил заключить брак. Он же жрец, да ещё с таким обетом. Родом из какого-то совсем мелкого Дома, из захудалой ветви. Я верила, что всё хорошо будет. Дура, да? А там и письмо от отца пришло, его личный помощник привёз. Он мне всё и объяснил. Что я должна стать Наречённой и объявить, что ребёнок от Хранителя. – Крылатая вытерла лицо обеими руками, а потом и рукавом. – Да что такое! Постоянно реву! Биран сказал, что это лучший выход, что он не может нам ничего дать. А так всё получается замечательно, мне даже Хранителя долго терпеть не придётся, может, вообще одной ночью обойдётся. Я стану матерью истинного Властителя. Никто со мной вровень встать не сможет. И я послушалась, представляешь?
– Но вы же попросили брата… – Ирвин неопределённо покрутила рукой.
– Попросила, – опять слабо улыбнулась Ольрэ. – Думала, меня назад отошлют, к матери. И Биран всё-таки что-нибудь придумает. Нет, не верю, что Хранитель говорил правду! Откуда ему знать? Никакой Биран не племянник супруги, он жрец. Ну вот откуда ему всё это знать, скажи?
– Он знает, – пожала плечами Ирвин. – А что пока не знает, то обязательно узнает, это дело времени.
– Ты так про него говоришь. Наверное, он хороший хозяин.
– Он никакой хозяин.
– Да? – Крылатая явно думала о чём-то своём. – Интересно, что со мной теперь будет? Вернее, с нами?
– Не знаю, госпожа.
– Никто не знает. И Ийур тоже. Хотя он обещал, что в любом случае защитит. И ничего плохого не будет.
– Раз обещал, значит, защитит.
– Хочешь меня утешить? Только я ведь не ребёнок, всё понимаю. Он Страж крови. Он умрёт вместе с Хранителем. Страж крови не может пережить того, кого охраняет, по-другому не бывает.
– Значит, будет. Ложитесь, госпожа, вам надо хоть немного поспать.
– Как думаешь, почему это именно со мной случилось? – послушно укладываясь, спросила Ольрэ, хлюпнув.
Ирвин поколебалась между «Потому что вы оказались самой безответной» и «Потому что вы оказались самой беззащитной».
– Это только Пламени знать дано, – сказала, поправляя покрывало.
– Не уходи, ладно? – по-кошачьи зевнув, попросила Наречённая. – Так страшно ночью одной. И спой ещё, ты что-то пела.
– Хорошо, не уйду, – пообещала Ирвин.
[1] Комната наставлений – аналог исповедальни.
Глава 7 (часть 1)
Родной город Ирвин носил своё имя не совсем законно. Он стоял на берегу плёса[1] реки Багряной, разлившегося аккурат между Верхним и Нижним перекатами, а Тремя сёстрами называли крепости, выстроенные ещё до Пришествия. Старшая сестра сторожила как раз Верхний перекат, до которого от городских ворот было полдня пути берегом, Младшая – Нижний, находящийся чуть ближе. Ну а Средняя возвышалась над портом и чаще именовалась Обдираловкой, потому что в ней с комфортом расположилась таможня.