— Ты боишься, что, вернувшись в Кенгарвей, я обвиню тебя в изнасиловании?
— Нет. Вначале мне действительно приходила в голову эта мысль, но я тут же отбросил ее, потому что почувствовал — такое не в твоих правилах. Просто я мужчина, я старше и опытнее, поэтому считаю, что на мне лежит большая ответственность за то, что произошло.
— Да, конечно, до сих пор мне не приходилось применять на практике свои знания, но неужели ты думаешь, что такой человек, как Рональд, вырастил меня полнейшей невеждой относительно всех этих вещей и я не понимаю, чего мужчина ждет от женщины в минуты близости?
— Нет, я так не думаю. — Он рассмеялся и снова прижал к себе Эйнсли. — Любой мужчина был бы счастлив иметь такую любовницу!
«Но не жену», — добавила про себя Эйнсли и тут же упрекнула себя за то, что позволяет таким грустным мыслям отравлять последние часы с Гейблом.
— Приятно слышать, что от меня есть хоть какая-то польза, несмотря на то, что я принадлежу к презренному клану Макнейрнов.
— Очевидно, Рональд заодно отточил и твой язык, — проворчал Гейбл.
— Нет, он утверждает, что я такой родилась.
— А что он говорит относительно того, что ты стала моей любовницей?
— А что он может сказать?
— Очень многое. Ведь он — твой отец, пусть не по крови, но по духу. Я не спускал с него глаз, когда мы с ним разговаривали, но не заметил ни гнева, ни отчаяния. Разве ты ему не рассказала?
— Ну конечно, рассказала! Как признался сам Рональд, у него есть и глаза, и уши. Он бы все равно догадался, и я решила, что будет лучше, если он обо всем узнает от меня. Рональд с детства научил меня жить собственным умом, поэтому не в его правилах заставлять меня поступать так, как хочет он. Его беспокоит только одно — чтобы я была здорова и счастлива…
— А ты счастлива, Эйнсли?
— Вряд ли я лежала бы в твоих объятиях, если бы это было не так.
Она вздохнула. «Немного правды никогда не помешает», — сказала себе девушка и решительно добавила:
— У меня останутся очень теплые и приятные воспоминания, когда я вернусь в Кенгарвей, мой дом, но назвать его теплым и приятным даже у меня не повернется язык.
— Мне грустно это слышать.
— Ты-то тут при чем?
— Ты удивительно ясно мыслишь, дорогая. Я действительно тут ни при чем. И все же мне трудно думать, что тебе предстоят такие испытания…
— Ты что, жалеешь меня? — Эйнсли даже отстранилась, настолько ей была неприятна мысль, что кто-то ее жалеет. — Твоя жалость мне не поможет и не изменит жизнь в Кенгарвее.
— Это вовсе не жалость, так что можешь спрятать свои колючки, мой рыжеволосый шотландский чертополох! Неужели ты думаешь, что кому-то придет в голову жалеть такую сильную женщину? Я просто тебе сочувствую, вот и все. Ты заслуживаешь лучшей доли… Надеюсь, что договор с твоим отцом принесет желанный мир в Кенгарвей.
— Может быть…
— Эйнсли, неужели тебе больше некуда ехать, как только в этот злосчастный замок? Ты можешь погостить где-нибудь хотя бы несколько месяцев?
— Ты считаешь, что эти несколько месяцев смогут изменить мою жизнь?
— Нет, но они могут сильно изменить жизнь в Кенгарвее.
Эйнсли села, не обращая внимания на то, что ее наготу скрывают лишь волосы.
— Ты хочешь отослать меня из Кенгарвея, потому что считаешь, что скоро начнется война?
Гейбл поморщился и рассеянно погладил волосы девушки. Как бы он хотел солгать! Но ложь не имеет смысла — Эйнсли слишком умна, она сразу поймет это. И хотя правда так жестока, Гейбл сознавал, что Эйнсли тем не менее предпочтет услышать ее.
— Да, не исключено. Пойми, родная, у меня нет ни малейшего желания поднимать меч против твоих сородичей! Меньше всего на свете я желал бы этого, потому что уверен — это причинит тебе боль…
— Но у тебя нет выбора.
— К сожалению. Если твой отец нарушит договор, который мы с ним заключили, король потребует возмездия. Я не в силах ни помешать ему, ни уклониться от участия. По правде говоря, раз король поручил именно мне призвать к порядку твоего отца, он в первую очередь будет рассчитывать на меня и в возможной войне. Но мне невыносимо думать, что за стенами, которые я вынужден буду штурмовать, находишься ты…
— Я уверена, что ты не причинишь мне зла, Гейбл!
— Я — нет, но я не могу ручаться за каждую выпущенную стрелу или удар меча. Ты сама знаешь, что порой в битве страдают невинные люди…
Заметив, как Эйнсли вздрогнула при этом деликатном напоминании, Гейбл ласково погладил ее по волосам.
— Мужчины Бельфлера никогда не поступят так, как Фрейзеры, — возразила она.
— Конечно, нет! Я не стал бы держать в Бельфлере подобных людей. Но ведь они будут не единственными, кто, желая возмездия, бросится на Кенгарвей, Эйнсли! Если твой отец нарушит договор, король может прийти в такую ярость, что прикажет стереть замок с лица земли. В подобной операции может участвовать множество воинов. Я могу дать слово чести, что не причиню вреда никому, кто не будет сопротивляться, и сделаю все от меня зависящее, чтобы не пострадали женщины и дети — невинные заложники злодейств твоего отца, но я не могу отвечать за всех, кто двинется на Кенгарвей.
— Особенно за Фрейзеров и Макфибов.
— Вот именно. Они давние враги твоего отца и, конечно, жаждут крови. Можешь ты дать мне обещание, что уедешь из Кенгарвея хотя бы на время? Ты и Рональд?
Эйнсли очень хотела бы дать такое обещание. Настойчивость, с которой Гейбл его добивался, ясно свидетельствовала, что его чувство к ней выходит за рамки простого плотского влечения. И хотя известие о том, что скоро на Кенгарвей обрушится война, не могло не огорчить Эйнсли, в глубине души она радовалась тому, как воспринимает это Гейбл. В сущности, он просил о такой малости — хотел быть уверенным, что когда придет пора атаковать Кенгарвей, ни ее, ни Рональда там не будет. Обагрить руки их кровью Гейбл не хотел ни в коем случае, даже если это случится с остальными членами ее семьи.
И все же дать такое обещание Эйнсли была не в силах. Конечно, есть родственники, которые могли бы приютить ее на время. Можно поехать к кому-нибудь из замужних сестер… Но ведь отец, если захочет, заставит ее нарушить любое обещание! Уехать из Кенгарвея без его ведома она не вправе, особенно теперь, когда, для того чтобы вернуть ее, отцу пришлось так дорого заплатить. Эйнсли вообще сомневалась, что отец когда-нибудь позволит ей покинуть стены Кенгарвея. Как бы он не запер ее в темнице…
— Я очень хотела бы дать такое обещание, но, увы, не могу, — дрожащим голосом произнесла девушка.
Она с трудом сдерживала слезы, понимая, какие страдания причиняют Гейблу ее слова.
— Но почему? Ты так привязана к родному дому, что готова умереть за него? Или это жест бессмысленной преданности отцу? Если так, то ты понапрасну приносишь эту жертву. Твой отец так бессердечен, что не сможет оценить ее!
— Знаю, — резко бросила Эйнсли, раздосадованная тем, что Гейбл напомнил ей о том, что она желала забыть. — Я не собираюсь умирать за Кенгарвей или за отца. Даже если между ним и мной существует какая-то связь помимо крови, текущей в моих жилах, тем не менее я считаю, что бессмысленно погибать за это. Если мне суждено умереть — что ж, очень жаль, но не хотела бы думать, что я пала жертвой чьего-то самолюбия… Я не могу дать слово, что покину замок, Гейбл, поскольку не уверена, сумею ли выполнить обещание.
— Разве нет места, где ты могла бы скрыться?
— Есть, конечно, но я сомневаюсь, что мне позволят туда уехать. Раньше мне разрешалось покидать Кенгарвей по своему усмотрению, надо было только предупредить, куда я еду. Теперь же, после того как меня захватили в плен и потребовали выкуп, боюсь, с такой свободой будет покончено. Я думаю, отец вообще больше никогда не выпустит меня за ворота, а сбежать из Кенгарвея практически невозможно.
Гейбл чертыхнулся и в задумчивости поскреб подбородок.
— Ты уверена, что побег невозможен?
— Более чем! Неужели ты считаешь, что никогда никто не пытался этого сделать? Пытались многие — пленники, женщины, страдавшие от жестокого обращения, слуги, напуганные злодействами моего отца, даже его воины, те, что потрусливее… Почти все они погибли, кроме тех, кому как раз лучше было бы умереть, чем оставаться в живых!