— Это другой случай. — Перебила меня Афина. — Этот человек говорит, что он своими руками записал все речи нашего доброго друга Одина, и все такое… Мне показалось, что тебе будет интересно его выслушать.
— Скорее уж это будет интересно Одину. — Равнодушно откликнулся я.
— Я тоже так сначала подумала. Но к нему сейчас не подступиться. Не знаю уж, на что он уставился своим внутренним взором, но отвлечь от этого зрелища его совершенно невозможно.
Я тем временем переварил информацию и с удивлением понял, что мое любопытство все еще при мне.
— А как его зовут, этого дядю? Если он действительно «записал» речи Одина, его должны звать Снорри…
— У него и спросишь! Вот он. — Афина бесцеремонно ткнула пальцем себе за спину. Там обнаружился невысокий крепыш средних лет, угрюмый и бородатый.
— Я Снорри Стурулсон. — С достоинством сообщил он. — Но откуда тебе известно мое имя?
— Господи, вот уж не думал, что нам доведется познакомиться! — Рассмеялся я. — Можете себе представить, в свое время я прочитал все, что вы написали, правда, в переводах…
Был в моей жизни такой странный период.
— О, да ты знаешь грамоту! — Одобрительно отметил он.
— А по мне не заметно? — Я уже веселился вовсю — вот уж не подумал бы, что такое возможно!
— Ты знаешь, что все идет не так, как было предсказано? — Требовательно спросил Снорри.
— Догадываюсь. — Легкомысленно фыркнул я.
— Еще можно попробовать исправить положение. — Оптимистически сообщил он.
— У меня с собой свиток, где записано «Прорицание Вельвы». Там ясно сказано, как все должно быть… Многое уже невозможно изменить, но если Один все-таки схватится с Фенриром, и Тор подоспеет вовремя, чтобы вступить в битву с Ермугандом, все пойдет как надо.
Тебе же следует подумать о том, как погасить солнце. И может быть, тебе следует оседлать Мирового Змея? В пророчестве ни о чем таком не говорилось, но такой поступок придаст тебе величия… Если хочешь, мы можем вместе перечитать речи Вельвы и подумать, что еще можно исправить.
— Спасибо, не надо. — Улыбнулся я. — Я приблизительно помню, что там было. И изо всех сил стараюсь сделать все наоборот. Рад, что ты это заметил: значит, мои труды не пропали даром!
— Ты стараешься сделать наоборот? — Изумленно спросил Снорри. — Но почему?
— Потому что мне не нравится пророчество вашей Вельвы. — Честно сказал я.
— Чего только баба сдуру не наболтает! И не только мне. Одину оно тоже не нравится.
Собственно говоря, это была его идея — сделать все наоборот. Возможно, я для вас — не бог весть какой авторитет, но ему-то вы доверяете?
— Как можно доверять Одину? — Удивился он. — Его лукавство всем ведомо…
Так он решил восстать против судьбы? Что ж, это на него похоже!
— Похоже. — Согласился я.
— Нас ждет хаос. — Печально пообещал Снорри. — Пророчество сулило хоть какую-то надежду на то, что все уладится — потом, после битвы…
— Да, с надеждой вам прийдется расстаться. — Меланхолично кивнул я. — Ничего не уладится — ни после битвы, ни до нее, ни во время… Нас ждет полная неизвестность, друг мой Снорри. Вы должны оценить наши усилия — вы же скальд! Все настоящие поэты во все времена в глубине души предпочитали неизвестность… и оставались поэтами только до тех пор, пока не начинали мечтать о том, что все «когда-нибудь уладится»!.. Надо отдать вам должное: ваша идея насчет того, чтобы оседлать Мирового змея, чудо как хороша — от нее пахнет настоящим безумием. Я непременно попытаюсь воплотить ее в жизнь!
Но это — единственное ваше предложение, которое мне понравилось!
— Ладно, как скажешь. — Задумчиво согласился он. — Я должен был догадаться, что такому как ты не понравятся чужие советы… Что ж, по крайней мере, я попытался!
— Подумайте, какие возможности перед вами открываются! — Улыбнулся я. — Вы можете начать писать о том, как все было на самом деле, Снорри! Разве это не лучше, чем без конца переписывать чужие речи?
— Написать? Зачем? — Изумился он. — Для кого? Мир пришел к концу, и даже самому Отцу поэтов суждена гибель — кто будет читать мои письмена?
— Скорее всего, никто. — Согласился я. — Но разве это имеет значение?
Грош цена поэту, который пишет в расчете на то, что его каракули когда-нибудь будут прочитаны! Поэт пишет не для людей, и не для богов, и даже не для вечности, которая вряд ли умеет читать, а лишь потому, что обжигающие слова приходят неведомо откуда и безжалостно раздирают грудь, или потому, что у настоящего поэта нет ничего кроме слов, и он боится исчезнуть, если замолчит… О господи, неужели дилетант вроде меня, какой-то сопливый мальчишка, за всю свою жизнь с горем пополам зарифмовавший несколько сотен строчек, должен объяснять это такому великому скальду как вы?