Я был вынужден согласиться: древнее сооружение действительно стояло на нашем пути, а сворачивать в сторону мне не хотелось. Впрочем, дело даже не в том, хотелось мне этого, или нет: я чувствовал странную, непреодолимую, почти физическую потребность идти прямо на север, никуда не сворачивая — даже совсем чуть-чуть, чтобы обойти стороной этот чертов памятник архитектуры.
— Если я правильно понял своего научного консультанта, этот храм — наваждение… или почти наваждение. — Неопределенно объяснил я. — Так что мы просто можем идти дальше — так, словно здесь ничего нет. Думаю, его хозяевам на нас глубоко наплевать: какая разница, что видеть во сне?!
— Вы полагаете, что мы пройдем через стену и покажемся сном тем, кто обитает внутри этого храма? — Оживился Анатоль. — Любопытно! А почему вы так решили?
— Эта гениальная гипотеза тоже принадлежит моему научному консультанту. — Усмехнулся я. — Если вам нужны подробности, расспросите Джинна сегодня вечером.
Мне тоже будет интересно послушать. Во всяком случае, мы можем прямо сейчас проверить его гипотезу опытным путем… Синдбад, умница моя, будь так любезен, пройди через эту стену!
Мой дромадер послушно шагнул вперед. Его голова утонула в золотисто-серой поверхности стены, а через мгновение я и сам окунулся в густой туман неописуемого чужого пространства.
— Это не похоже ни на что! — Изумленно сказала Доротея. Она была где-то рядом, но я не видел даже ее очертаний. Впрочем, я вообще ничего не видел, кроме густого золотистого света, из которого было соткано это древнее наваждение…
— Здесь столько света… Что, мы уже на небесах? — Неожиданно спросил князь Влад откуда-то из-за моей спины.
— В каком-то смысле. — Хмыкнул я. — Во всяком случае, люди, которые жили несколько тысячелетий назад, вполне могли бы счесть это место «небесами»…
Интересно, кому из богов египетского пантеона принадлежит этот храм?
Ответ последовал почти немедленно — признаться, я совершенно на него не рассчитывал!
— Уходите отсюда, чумазые, а не то я обрушу на ваши неразумные головы все пески Нубийской пустыни! Не мешайте мне подобающим образом расчленять брата моего, Осириса. — Грозно потребовал низкий глубокий голос. Он раздавался со всех сторон, и все же это был не хор, а один-единственный голос.
— Теперь это называется «нейтралитет»! — Усмехнулся я. — Ну-ну…
— Судя по всему, это храм Сетха. — Невозмутимо заметил Анатоль. — Насколько мне известно, за таким экзотическим занятием, как расчленение «брата своего Осириса», можно застукать только его.
— Ага. Мое фирменное везение! — Буркнул я. — Он еще и обзывается, сволочь! «Чумазые» мы, видите ли… Тоже мне, нашелся блюститель личной гигиены! Нет, чтобы нарваться на кого-нибудь безобидного…
— Насколько я помню, среди богов Древнего Египта вообще не было «безобидных». — Возразил Анатоль. — Впрочем, Сетх и правда самый крутой в этой милой компании… Что будем делать?
— Ничего из ряда вон выходящего. Будем идти дальше. — Твердо сказал я. — Я сейчас — что-то вроде трамвая, дружище. Могу двигаться только по заранее проложенным рельсам. Ничего не поделаешь: эти чертовы «рельсы» проложены именно здесь!
— А как насчет «всех песков Нубийской пустыни»? — Испуганно спросила Доротея. — Вдруг действительно обрушит?
— Пусть только попробует! — Нахально заявил я. — Я ему покажу кузькину мать!
— А что, мать этого незнакомца — настолько уродливая женщина, что ее облик может напугать даже демонов пустыни? — С неподдельным интересом спросил Мухаммед.
— О, она — настоящее чудовище! — Не моргнув глазом согласился я. Наш бредовый разговор поднял мое настроение до максимальной отметки, так что я окончательно решил: плевать я хотел на этого зануду Сетха, мое дело — идти своей дорогой с наглой мордой, а там — будь что будет!
Еще какое-то время — мне показалось, почти целую вечность! — ничего особенного не происходило. Мой дромадер нес меня вперед сквозь невероятную, смутную, дрожащую плоть медленно оживающего наваждения. Я неподвижно сидел на мягко покачивающейся спине Синдбада и равнодушно ждал, чем все это закончится. Я ощущал совершенно неописуемое спокойствие — оно казалось мне не просто состоянием души, а чем-то большим: очень материальным, почти осязаемым. Я чувствовал, что надежная броня моего оцепенения каким-то образом защищает всех нас — и меня самого, и моих «генералов», и людей, следующих за нами, всех до единого — подобно тому, как ровное дыхание канатоходца помогает ему сохранить равновесие на головокружительной высоте.