Но колода-то всегда одна и та же: четыре масти и пятьдесят две карты. Если что и изменится так это их порядок. Можешь считать, что ты — такая же колода карт, и как раз сейчас тебя тасует очень хороший шулер, вот и все.
— Хочешь сказать, что скоро сойдется даже самый сложный пасьянс? — Слабо улыбнулся я. — Ты здорово все объяснил, но мне все равно страшно…
Наверное ты прав, дружище, и это пройдет, но какое мне дело до этого светлого будущего, если здесь и сейчас — невыносимо!
— Знаешь, я слышал, что люди, которые очень долго просидели в темнице, нередко боятся выходить на свободу. У тебя тот самый случай, Владыка. — Сочувственно сказал Джинн. — Что они с тобой сделали?!
— Кто — они? — Насторожился я.
— Твои тюремщики, или товарищи по заключению — называй, как хочешь.
Просто люди, среди которых ты слишком долго жил. Которые сами слишком долго жили друг возле друга. В отличие от них, тебе очень повезло, Владыка: хочешь ты, или нет, а тебе прийдется покинуть свою темницу. Так уж все сложилось.
— И что является «темницей» в моем случае? — Нахмурился я.
— Вот это. — Прохладный палец Джинна осторожно прикоснулся к моему лбу.
— Знал бы ты, в каком количестве душеспасительных книжек описаны подобные сцены! — Нервно рассмеялся я. — А сейчас ты скажешь, что «дао, выраженное словами, не есть настоящее дао» и шарахнешь меня по голове чем-нибудь тяжелым. После этого сатори я непременно просветлею, и все будет хорошо!
— С чего это я должен бить тебя по голове, Владыка? — Изумленно спросил Джинн. — Неужели тебе это нравится?
— Нет. — Честно признался я. — Просто выпендриваюсь помаленьку, не обращай внимания. Уверен, что эта шутка могла бы понравиться Анатолю, но он уже дрыхнет, как и все остальные… Знаешь, наверное мне просто требуется найти себе какое-нибудь путное занятие, чтобы не слишком отвлекаться на все эти глупые страхи. Может быть, посмотрим твой волшебный телевизор? Узнаем, что новенького…
— Не думаю, что пейзажи опустевших городов поднимут твое настроение. — Нерешительно сказал Джинн. — Насколько я успел тебя изучить, ты не слишком любишь людей, но тебе становится спокойнее, когда ты видишь, что они находятся там, где им полагается: сидят в своих домах, производят бессмысленные действия, именуемые работой, развлекаются, или ходят по магазинам. Тебя это успокаивает, как порядок на кухне хорошую хозяйку, разве не так?
— Все правильно. — Признал я. — Но я и не собирался пялиться на опустевшие города.
Честно говоря, мне уже давно хочется посмотреть на наших будущих противников, да все как-то руки не доходили… Это ведь возможно?
— Наверняка. — Кивнул Джинн, ставя на ковер уже знакомый мне маленький «SHARP», больше похожий на микроволновую печь, побывавшую в руках какого-нибудь древнего художника, чем на настоящий телевизор. — Вряд ли у них хватило прозорливости, чтобы окружить себя непроницаемым туманом…
— Ну, тогда крути кино! — Для того, чтобы выговорить эти слова, мне потребовалось произвести над собой ощутимое усилие — так бывает, когда в отчаянно жаркий майский полдень ныряешь с волнореза в еще по-весеннему ледяную воду: действительно очень хочется, но чертовски трудно решиться.
Джинн зажал в пригоршне штепсель, маленький экран стал немного светлее. Я не мигая уставился на него, с замирающим сердцем ожидая продолжения. Я очень старался дышать глубоко и спокойно, но это не слишком-то помогало: я нервничал куда сильнее, чем требовали обстоятельства! А потом я увидел совершенно невероятный пейзаж Эфиопии, их знаменитые столовые горы — в свое время в мои руки попали «Эфиопские хроники», один из самых причудливых памятников литературы позднего средневековья, я так и не одолел ее до конца, но моих скудных знаний вполне хватило, чтобы вспомнить, что эти причудливые горы с плоскими вершинами называются «амбы». Там тоже была ночь — ничего удивительного: по моим смутным расчетам эти самые амбы находились не так уж далеко отсюда! Я порылся в скудных познаниях по географии, которые обнаружились в моей дырявой памяти и удивленно заметил:
— Но мне кажется, что Эфиопия находится где-то на юге отсюда. Я ничего не перепутал?