Ромка появляется в дверях с объемным желтым пуховиком в руках. Похоже, желтый – его любимый цвет.
– Снимай пальто и надень пуховик, будет теплее.
Ромка подходит и помогает сменить шкурку. На моем лице блаженная улыбка, но слабость присутствует. И правда теплее.
– Ты похожа на Пикачу, – он смеется и снова легонько щелкает меня по носу.
– Пика-пика! – изображаю вялого покемона и с трудом улыбаюсь.
Ромка поправляет на мне тапочки, сворачивает пальто и, подняв ботильоны, помогает встать с дивана.
– Держи.
Я просовываю кисть в ручку сумки и прижимаю к себе объемный коричневый комок плотной ткани. И вдруг Ромка поднимает меня на руки и смотрит в глаза с какой-то давно забытой нежностью.
Мое сердце, как взбесившийся метроном, чеканит ритм.
– Домой? – он вскользь улыбается.
– Может, я пойду сама?
Спрашиваю больше из вежливости. Может, я и не такая легкая, как о себе думаю. Хотя готова температурить чаще, если он будет брать меня на ручки.
– Ага, в тапочках?! Пика-пика?
И ничего я не сумасшедшая… разве что чуть-чуть.
– Ладно, неси меня… раз тебе охота таскать тяжести, – прижимаюсь к нему и опускаю голову на плечо. Рома выходит в коридор и быстрым шагом движется к выходу. – А ты не замерзнешь в одной рубашке? Давай я отдам тебе хотя бы твой пиджак?
Хочу поднять голову, но слабость в мышцах не дает, и поэтому носом утыкаюсь ему в шею.
– Ты кипятковая. Не переживай, я не успею, – Ромка смеется и боком толкает тяжелую дверь черного хода.
Я не чувствую мороза в куртке, но уверена, его спина замерзла, поэтому вытягиваю свободную руку и, пока он несет меня до машины, касаюсь и растираю его там, где могу дотянуться.
– Не надо, Веро́н… щекотно. А то вместе распластаемся.
Ну и ладно! Не хочешь как хочешь… Мог бы и воспользоваться моей слабостью, потому что это первый и последний раз, когда я могу себе такое позволить.
Ромка подносит меня к тарахтящей машине, снимает сигнализацию и открывает пассажирскую дверь, ставит на ноги.
– Садись быстрее и не забудь пристегнуться, – он забирает у меня вещи и кладет их на заднее сидение, закрывает двери.
Я послушно выполняю просьбу, пристегиваюсь и слежу, как он спереди обходит машину, а затем садится за руль.
Бросив на меня короткий взгляд, Ромка переключает передачу, и машина трогается с места.
– Можешь вздремнуть пять минут, пока едем.
– Хочу… но не хочу, – обвожу взглядом его правильный профиль. – Ты надолго вернулся?
– Насовсем, – он отвечает сухо и следит за пустой дорогой. – А что?
– А я, наоборот, хочу уехать отсюда.
– Куда? В столицу?
– В Италию! – произношу с гордостью за свою мечту. – Там всегда тепло, море и солнечные парни.
Он смеется и поглядывает на меня, но внимательно следит за дорогой.
– И что манит больше? Море или парни?
– Солнце, краски.
– Ну, этого и у нас полно. Летом.
– Всего лишь три месяца в году, а там почти круглый год…
Мечтательно говорю и вижу наш серый двухэтажный барак. Мечты сразу лопаются, как мыльные пузыри, и остается пресное ощущение предстоящих люлей.
Ромка паркуется на обочине напротив нашего подъезда и с сочувствием мне улыбается:
– Пошли проигрывать бой? Выше нос, Пикачу!
Я тяжело вздыхаю и открываю дверь, поднимаю взгляд на наши окна.
В спальне родителей горит ночник, и вижу, как мамин темный силуэт подходит к окну. Лучше бы это был папа. Он не такой страшный в гневе, как мама и Карина. Поворчит, а потом обнимает, вроде и не ругал совсем. Мама же несколько дней может распиливать осуждающим взглядом.
Санта Клеопатра, пошли мне побольше мужества и пофигизма!
– Подожди, я тебя до подъезда донесу, – Ромка открывает свою дверь.
– Лучше я сама… Там мама шпионит в окне.
Глянув вверх, он улыбается:
– А. Ну, ладно. Но все равно провожу.
– Если не сложно, – шепчу в ответ. – При тебе она не будет на меня кричать. Ну, может, разве что подзатыльник прилетит.
Теперь Ромка смеется:
– Весело у вас.
– Угу… обхохочешься!
Он берет мои вещи с заднего сидения и, протянув свободную руку, помогает выйти из машины. Мышцы ломит, а слабость в теле убивает.
Придерживая меня за локоть, Ромка помогает доковылять до подъезда. Я поглядываю на наше окно: силуэт мамы исчезает – наверное, уже возле двери караулит.
Мы заходим внутрь и поднимаемся по нашей кошмарной лестнице, и тут у меня начинается приступ истерического смеха. Похоже, это нервы или чувство безысходности сковырнуло пробку печали. С каждой ступенькой я вспоминаю свое грандиозное падение на Ромку, его испуганное лицо и свои душераздирающие вопли.