Обведя взглядом спальню, сестра Бонавентура молча вышла.
Оставшись одни, мальчики обступили кровать Гилли, предвкушая продолжение ночных событий: после случившегося необходимо было выработать какую-то тактику, договориться, что они завтра скажут Хумбабе, и так далее. Но Гилли неожиданно и резко прервал их, сказав, что уже поздно и лично он хочет спать. Разочарованные, мальчики стали расходиться по своим кроватям. Им было не только жалко, что «военный совет» так и не состоялся (все обсудить можно было и утром), но и страшно после всего, что они увидели, так вот сразу оставаться наедине со своими мыслями. Научиться думать в одиночку — это ведь совсем непросто.
Гилли было легче. Но думать и ему как-то не хотелось. Вправду хотелось спать. Он закрыл глаза и сразу увидел Анну. Она улыбалась ему и что-то говорила. Как тогда. Неужели он тоже нравится ей? А как же Салли? Глупости какие, какие глупости… Он засыпал, уходя куда-то далеко, где все совсем по-другому. И во сне они опять были вместе. Яблоки манили их своими блестящими боками с красными прожилками. И она смеялась… Анна? Или Салли?
Последние дни Гилли испытывал какое-то зудящее беспокойство. Он чувствовал, что Анна нравится ему все больше и больше, но не был уверен, имеет ли право в свои восемьдесят лет так позволять себе увлекаться четырнадцатилетней девочкой. К тому же, маскируясь под ее ровесника, он неизбежно обманывал ее, а любовь и ложь, как считал Гилли, точнее, как привык он считать долгие десятилетия, несовместимы. Другой причиной для беспокойства была Салли. Гилли постоянно тянуло к ней, но это влечение казалось ему самому противоестественным: какой интерес старуха может представлять для четырнадцатилетнего мальчика? Чисто исторический? Но, как ясно понимал сам Гилли, влекла не только возможность поговорить о поре его (ее? их) юности. Тогда что же? Одни проблемы накладывались на другие, и обоим, восьмидесятилетнему старику и мальчику четырнадцати лет, ничего не оставалось, как молча страдать в психологической ловушке, в которую попали они из-за этого вивисектора Макгрене.
Бродяга тоже страдал. Он, как и остальные, был влюблен в Анну и, как и остальные, не терял надежды. К тому же, он успел очень привязаться к Гилли. Ясно видя то, чего сам Гилли старался не замечать и не понимать, он жалел, что одновременно лишается и друга и надежды на взаимную любовь.
Покинув мальчиков, сестра Бонавентура, теряясь в догадках и опасениях, направилась к Хумбабе. Она застала его лежащим на диване в директорском кабинете.
— Вы меня звали?
— Ужасно… Все это так мерзко… Я… Мне сейчас так плохо…
— Что с вами? Сердце?
Он удивленно повернул к ней голову:
— Вы тут? Да, наверное, с сердцем плохо. Давит, как тисками.
«Ах, вот почему он послал за мной!» — мелькнуло в ее голове.
— Я сейчас, вы только не шевелитесь. Я ведь работала в больнице. — Она привычно захлопотала возле кровати больного, опять ощущая себя на своем месте. «Как хорошо, что он догадался послать за мной», — нежно думала она. И просидела с ним до пяти утра, пока ему не стало немного лучше.
Сразу после завтрака у двери директорского кабинета появились все восемь героев прошлой ночи, точнее — семь и один: в последнюю минуту Михал идти отказался, сказав, что он якобы вообще ни при чем. Бродяга, не надеясь на силу доводов, просто дал ему коленом под зад и толкнул в сторону ожидающего их судилища. Месть товарищей, видимо, решил для себя Михал, пострашнее директорского гнева, и он послушно побрел вместе со всеми к кабинету Хумбабы.
Гилли первым подошел к двери и решительно постучал:
— Да, да, войдите, я жду вас, — голос директора был слабым, но показался мальчикам более страшным, чем его вчерашний крик. Смущенно переглядываясь, они вошли в кабинет. Там все было точно, как в день поступления Гилли в школу, даже сумка с клюшками для гольфа, небрежно брошенная у стены. Вот только проигрыватель молчал.
Хумбаба с малиновым от злости лицом сидел в кресле. Им он сесть не предложил, впрочем, в кабинете было всего лишь два стула. Мальчикам ничего не оставалось, как обступить его кресло и, склонив головы к сухонькой фигурке директора, ждать вопросов.
Хумбаба взял со стола блокнот, открыл его, вынул из кармана ручку и, вздохнув, начал:
— Итак, в первую очередь, — он говорил медленно, будто с трудом, — я хотел бы узнать, чем вы занимались в вашей спальне, когда я вошел.
Гилли открыл рот и собрался ответить что-то очень дерзкое, но Хумбаба прервал его.