— Да ты… — он шагает ко мне, сжимает кулаки, но я отмахиваюсь, как от назойливой мухи:
— Еду. И всё. Заслужила за пять лет. Я никуда не хожу, себя запустила, превратилась в загнанную клячу, которой только ложись да помирай. А я хочу дышать! Хочу, чтобы ты перестал устраивать истерики каждый раз, когда мне что-то нужно! Я не твоя собственность, Игорь!
Он смотрит на меня секунду, его щёки дрожат от злости, потом фыркает, как кот, которому наступили на хвост, и разворачивается. Уходит в гостиную, хлопнув дверью так, что стёкла в серванте звенят, а с полки падает старая кружка — та, с надписью "Лучшему папе", которую Максим подарил ему на Новый год. Она разбивается вдребезги, и я думаю: "Вот и всё, что от нас осталось." Ну и ладно. Меньше мозги будет капать.
Дети — другое дело. Я захожу в их комнату, свет от ночника льётся мягким жёлтым пятном на стены, расписанные фломастерами — их "шедевры". Максим просыпается, трёт глаза кулачками, смотрит на меня сонно:
— Мам, ты куда?
— К тёте Кате, зайчик, — я сажусь на край его кровати, глажу мягкие волосы, пахнущие яблочным шампунем. — На недельку. Папа с вами побудет, а я скоро вернусь.
Он кивает, обнимает меня за шею, его маленькие ручки тёплые, и я чувствую, как сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его в кулаке. Богдан тоже просыпается, тянется ко мне, тыкается носом в колено, бормочет что-то невнятное. Я целую его в макушку, вдыхаю этот детский запах — молоко, печенье, чистота. Буду скучать по моим улыбчивым зайчикам до боли в груди, но маме нужен отдых. Они переживут недельку с Игорем, а если он не справится, бабушка заглянет или заберёт их к себе — она давно просила внуков в гости. Я шепчу, пряча слёзы:
— Люблю вас, мои хорошие. Ведите себя хорошо, ладно?
Максим кивает, Богдан сонно улыбается, и я ухожу, пока не разревелась прямо там.
Автовокзал пахнет бензином, мокрым асфальтом и дешёвыми хот-догами из ларька неподалёку. Я стою у автобуса, рюкзак тяжёлый, будто набит камнями, плечо ноет, а в груди — ком из грусти и облегчения. Прощаться тяжело. Максим машет мне в окно нашей квартиры, Богдан прижимается к стеклу, его ладошка оставляет маленький отпечаток. Я машу в ответ, пока слёзы не застилают глаза, и шепчу: "Скоро вернусь, мои мальчики." Автобус трогается, колёса шуршат по лужам, двигатель рычит, и Питер остаётся позади — серый, холодный, давящий, как бетонная плита. Я откидываюсь на сиденье, оно скрипит подо мной, обивка липкая от чьих-то рук. Смотрю в мутное окно — дождь стекает по стеклу, размывая огни фонарей в длинные полосы.
Достаю телефон, вставляю наушники — играет что-то лёгкое, с гитарами и мягким вокалом, чтобы заглушить мысли. За окном мелькают деревья, заправки, серые панельки с облупившейся краской. Я думаю об Игоре. Он никогда меня не поддерживал. Ни в чём. Когда я хотела взять лишний урок, чтобы подкопить на новую куртку, он ворчал: "Зачем тебе это? Сиди дома." Когда я мечтала о курсах английского, он фыркал: "Кому ты там нужна со своим языком?" Принимаю это за любовь? Или просто жалею его, потому что он без меня пропадёт — не сможет даже суп разогреть, не говоря о том, чтобы детей собрать в садик? Хочется взмахнуть волшебной палочкой, чтобы всё стало на свои места — в голове, в сердце, в жизни. А ещё лучше — отмотать время назад, но с моим опытом. Не выходить за него, не тонуть в этом болоте, не терять себя по кусочкам.
Слёзы текут сами, горячие, жгучие, я вытираю их рукавом толстовки, оставляя мокрые пятна. Хватит реветь. Меня ждёт Катя, Москва, другая жизнь — хотя бы на неделю. Я представляю её квартиру — светлую, просторную, с огромными окнами и видом на шпили, её звонкий смех, её беззаботность, её свободу. В груди теплеет, как будто кто-то зажёг там маленькую свечку. Будет круто. Я уверена. Телефон вибрирует — сообщение от Игоря: "Докажи, что доехала." Я фыркаю и не отвечаю. Пусть помучается.
Москва встречает меня шумом, утренним светом и запахом кофе из привокзальной забегаловки. Пять часов в автобусе — спина затекла, ноги гудят, глаза слипаются, но я жива. Пока ехала, созванивалась с детьми. Максим бодро рассказывал, как папа сжёг яичницу и ругался на плиту, Богдан кричал в трубку: "Мам, вернись, я соскучился!" Я смеялась, успокаивала их: "Скоро приеду, потерпите немножко," — но внутри щемило так, что хотелось выскочить на ближайшей остановке и бежать обратно. Они в порядке, даже не сильно расстроились — и это хорошо. Игорь справится. Или нет. Мне уже всё равно.