Сергей слегка непонимающе посматривает на меня, его выражение лица можно растолковать как удивление.
– Хочешь нарядить эту елку?
– Да, – нисколько не сомневаюсь с ответом. – Мне кажется если развесить шары по диагонали, разложить гирлянду на ветках по кругу и повесить дождики с макушки по всей длине будет красиво.
Он задумчиво смотрит на мои экспрессивные взмахи руками в попытке описать всю красоту, которая должна получиться.
– Окей, полный картбланш тебе, – машет рукой в сторону живой елки и идет к оставленным пакетам, про которые я забыла.
Пока я вожусь с украшениями, Сергей снаряжает стол, разогревая курицу и раскладывая салатики по тарелкам. Пахнет приятно, пробуждая чувство голода и уюта в доме. Острый мандариновый дух расплывается, вызывая неповторимое предновогоднее настроение в ожидании чуда – это он почистил пару мандаринок и всунул одну мне в руку. Почему мандарины всегда ассоциируются с детством и новогодними подарками? Неуловимо знакомое мелькает в сознании, образ – мама, смотрящая как я разворачиваю ярко-зеленую, шуршащую обертку подарка.
– Садись за стол, нужно подкрепиться, – командует шеф кухни, сбивая видение.
Я отмираю, понимая, что застыла с мандарином в руках и шнуром от гирлянды, ища куда бы его воткнуть, но ближайшая розетка на кухне. Странное видение, мое ли? Оно слишком зыбкое, растворилось едва появившись.
– А разве не рано? Полночь еще не наступила.
– Не рано, мы с голоду сдохнем, если не поедим прямо сейчас, – нетерпеливо ворчит. Похоже этому медведю не запретишь и не уговоришь дождаться полуночи. Окей, будет этакий праздничный ужин.
На столе кроме салатиков, разложена нарезка, зелененькая бутылка с золотистой этикеткой, фрукты.
– Какая большая курица, – центральное блюдо на столе.
– Это индейка. Я подумал, в общем, она будет к месту. – смущенно чешет затылок.
Забавно смотреть, как этот большой, сильный мужчина неуверенно мнется.
– Ну, тогда давай есть? Люблю индейку. – добавляю,хотя не уверена в этом точно.
В сомнениях смотрю на зеленую бутылку, разворачиваю этикеткой к себе.
– Не переживай, это детский лимонад, для создания праздничного антуража, – споро открывает пробку и наливает в мой высокий стакан шипучку золотистого цвета.
Пробую пенящуюся взрывными пузырьками сладкую жидкость. Не обманул, на вкус обычный лимонад.
– Не скучно тебе жить здесь одному?
– Нет.
Нда, чувствую себя неловко, словно лезу в чужую жизнь со своими расспросами. Я действительно очень хочу узнать, что сподвигло здорового, крепкого мужчину на жизнь практически отшельника? Но больших пояснений не получаю.
– Нужен удлинитель? – он изучает практически законченную елку, замечает брошенный мною шнур от гирлянды.
Поднимается из-за стола, в тумбе под телевизором находит скрученный удлинитель, разворачивает его и втыкает гирлянду. Спешу ему на помощь.
– Подожди, сейчас я включу в розетку, второпях хватаю вилку и тяну к розетке на кухне. Перед тем, как всунуть штекер успевает промелькнуть опасение: стоит ли пользоваться той же розеткой, что подкинула сюрприз мне утром? Но эта мысль настолько мимолетна и скоротечна, а мне так хочется увидеть наряженную, мигающую светом гирлянд елку, что я делаю единственное неверное движение.
Вспышка озаряет почерневшие еще утром отверстия. Одергиваю руку в испуге, прижимая к себе.
Комната погружается во мрак, вокруг становится настолько темно, что кажется я ослепла. Выражение “темно хоть глаз выколи” приобретает ощутимые очертания.
И эта темнота голосом Сергея сдержанно выругивается.
– Елы-палы, как можно угробить свет второй раз за день?
Честно, я и сама не прочь это узнать.
Глава 12. Серый
Включаю фонарик на телефоне. Капец, снова вспоминаю, что отопление у нас основное от электросети, иначе дом нужно будет прогревать постоянной протопкой камина и запас дров улетит со скоростью истребителя.
– Оставайся на месте, сейчас рубильник гляну,
Накидываю куртку, вожусь с ботинками.
Отчаянный писк:
– Подожди меня!
Слышу топот маленьких ножек.
Очешуеть, как я в это влип? Задаюсь вопросом который раз. Инициатива наказуема, да? Но и поступить по другому не было вариантов. Грудину сдавливает, вспоминая ее погребенную под снегом, как бледна и безмятежна она была, просто трындец. Небесам молился тогда только об одном, чтобы жива осталась, молодая девчонка. И цела.