— Любовь — это игра для дураков. — Ее отец говорил ей это тысячу раз. Тем не менее голос у нее сорвался, а глаза наполнились слезами, когда она произносила эти слова. — Я заслуживаю лучшего, чем жить... вот так. — Она фыркнула, имея в виду конюшню. — Вам следует найти себе кого-нибудь из вашего круга... молочницу... или служанку и жениться на ней.
Она в упор смотрела на него, заметив, как в его глазах промелькнуло выражение непереносимой боли. Ее слова больно задели его, намного больнее, чем те, которые кто-либо произносил раньше. Она почувствовала угрызения совести, но ничего не могла сделать. Если она позволит цыгану считать, что у них есть будущее, то всего лишь продлит его агонию, да и свою собственную. Пусть уж лучше все будет так, как есть, хотя ее сердце разрывается от боли. Пусть уж лучше все закончится прямо сейчас.
— Мне ничего от вас не нужно, — солгала она.
Цыган прищурился, и пламя гнева в его глазах быстро сменило выражение боли.
— О нет, миледи, кое-что вам от меня все-таки нужно, — произнес он грубым тоном, — и это не отличает женщину благородного происхождения от простолюдинки. — Он презрительно фыркнул. — И с чего это вы решили, что мне нужна женитьба? Должно быть, у вас слишком разыгралось воображение.
Проклятый румянец вернулся на щеки. Это были жестокие слова, но Лине следовало предвидеть, что он скажет их. Судя по бойкому языку цыгана, она давно должна была догадаться, что он из тех мужчин, которые сначала используют женщину, а потом бросают ее. Он привык думать только о себе, этот простолюдин, как и все ему подобные, как и ее мать.
Она постаралась прогнать горячие слезы и позволила знакомым воспоминаниям принести ей утешение.
Лине слышала эту историю тысячу раз — о том, как молодой Окассин де Монфор разорвал собственную помолвку, женившись по любви на девушке-крестьянке, а его семья, так никогда, и не простив этого, в конце концов отреклась от него. Все эти испытания отец пронес с достоинством раскаивающегося грешника. Но о том, что случилось впоследствии, он никогда не мог говорить без горечи в голосе и жгучей ненависти в глазах, вынести которые было невозможно.
Девушка-простолюдинка, его любимая Анни, радость его существования, вышла за него замуж из-за состояния и титул. Когда он лишился и того и другого, стал ей не нужен. Исчезла и пылкая любовь, которую она так убедительно изображала. Она бросила его, оставив плод их недолгого союза, новорожденную Лине, под дверью его дома.
Со временем лорд Окассин оправился. Он нашел дело, чтобы содержать себя и своего ребенка. Впоследствии от сестры Анни он узнал, что та нашла богатого господина, с которым и жила, а вскоре умерла от сифилиса, которым тот ее наградил.
И каждый раз, когда ее отец рассказывал ей эту историю, он заставлял Лине обещать ему только одно, что казалось ей странным до чрезвычайности. Только одно. Он заставил Лине клясться, что она никогда не полюбит простолюдина.
Она сжала дрожавшие губы и уставилась в одну точку куда-то над плечом цыгана, стараясь наполнить свои слова холодностью и достоинством.
— Утром мы расстанемся.
— Вы так спешите оказаться вне моей заботы?
— Спешу оказаться с людьми своего сословия, — произнесла она, гордо поджав губы.
Дункан сплюнул. Он не знал, плакать ему или смеяться.
— Своего сословия?
— Да. Благородными людьми, уважаемыми людьми, людьми которые платят за хлеб деньгами... а не поцелуями.
Дункан кивнул, пытаясь унять гнев. Он внимательно рассматривал ее — упрямо вздернутый подбородок, блеск в глаза, розовые, гордо поджатые губки — и не мог отделаться от чувства отчаяния, которое волной накрыло его. Похоже, что всем женщинам нужно одно — богатство и благородное происхождение. А он-то надеялся, что Лине де Монфор окажется другой.
Когда он наконец заговорил, в его словах слышалось спокойствие обреченного.
— Получается, это так для вас важно?
— Это для меня все,— яростно прошептала она в ответ.
Дункан долго смотрел на нее. Он кивнул и опустил глаза, признавая свое поражение. Одинокое белое перо плавно слетело сверху, с сеновала, как свидетельство перемирия. Лине, подобрав юбки, тихонько удалилась, чтобы приготовить себе постель на сеновале.
А Дункан только сейчас ощутил, сколько им довелось пережить сегодня. Ему было грустно, он устал, словно пораженный воин, некогда уверенный в своей победе. Ночь простерла над амбаром свои крылья. В темноте послышалось слабое неуверенное стрекотание сверчков. Животные успокоились и улеглись на ночь. Дункан долго лежал без сна, в глубокой задумчивости глядя на залитые лунным светом темные балки амбара.
Этой ночью он намеревался открыться ей, назвать свое имя и титул. Он планировал уверить ее в том, что его намерения были самыми благородными, что с ним она будет в безопасности, пока он не сопроводит ее в замок де Монфоров.
Он и думать не мог, что полюбит ее всем сердцем. И он по-прежнему не понимал, как это все получилось. В конце концов, защита ее была всего лишь обязательством, которое он взял на себя. Если он и испытывал к ней некоторое сострадание, то это было не более чем обычное чувство, которое он питал ко всем, кто оказался под его крылом. Это объясняло ту нежность, которую он ощущал, глядя в ее милое лицо. Это было обычное сострадание.
И все-таки... она отвечала ему, а он — ей, словно они были вылеплены из одного теста. Когда он держал ее в своих объятиях, она была огнем для его трута и вином, утолявшим его жажду. В ней совмещались благородство, которое он находил в леди, и изобретательность, присущая простой девушке. Еще никогда Женщина не действовала на него так — восхищала, возбуждала, изумляла, бросала вызов на каждом шагу, очаровывая неподражаемым сочетанием интеллекта и невинности.
Будь прокляты его глаза, он влюбился в нее.
Но это было еще до того, выругал он себя, как она обнажив свою подлинную сущность. В ней обнаружился фатальный недостаток, при виде которого ему хотелось скрипеть зубами в бессильной ярости. У Лине де Монфор было предосудительное отношение к простым людям.
Он повернулся на бок, подбил солому, как подушку, и закрыл глаза. Невероятно, но как он мог испытывать нежные чувства к женщине, которая строила свою жизнь на тех предрассудков против которых он всегда так рьяно восставал? Ни одна женщина не могла оказаться более неподходящей для него. Он не мог полюбить ее.
Он вздохнул. Ему оставалось убедить в этом свое сердце.
А до этого он будет держаться от нее подальше. Он по-прежнему намеревался защищать ее, пока она не окажется в безопасности за стенами замка де Монфоров. А потом он исчезнет. Она никогда не узнает о том, что цыган, который спас ей жизнь, на самом деле был благороднейшим из благородных господ.
Прошло много лет с тех пор, когда Дункан в последний раз доил корову, но это было из разряда вещей, которые, хорошо усвоив, забыть уже невозможно. Он устроился на трехногом стульчике, упершись лбом в теплый, приятно пахнущий бок животного, и помассировал ее вымя, прежде чем начать доить. После бессонной ночи ритмичные движения успокаивали: звуки струй молока, ударявших в ведро, пережевывание коровой жвачки, забавное притопывание задней ногой. Его веки настолько отяжелели, что он с превеликим трудом удерживался, чтобы не заснуть.
Дункан услышал доносившиеся снаружи звуки. Чувства его обострились. Он спрыгнул со стульчика и приник к щели в двери амбара. Но к тому времени было уже слишком поздно. Два всадника спешились и направлялись в его сторону. Фермер тоже проснулся и что-то сердито кричал им вслед, вероятно, призывая их убраться восвояси.
Дункан мгновенно узнал парочку — это были Томас и Клайв, пираты с «Черной короны». Через мгновение в его голове промелькнуло несколько возможных вариантов бегства. Затем он запер дверь, прыгнул к все еще спящей Лине, перекатился вместе с ней в угол амбара и схватил лежавшие у стены вилы.
План, вероятно, сработал бы безошибочно, если бы на месте Лине оказалось какое-нибудь бессловесное, набитое соломой чучело. Но едва она ощутила вес тела Дункана, прижимавшего ее к соломе, почувствовала, как они перекатываются, она разгневанно закричала, вполне вероятно, подняв на ноги обитателей соседней деревушки.