Дункан ощущал каждый изгиб и выпуклость на теле леди Лине де Монфор, когда она сидела на помосте, привалившись к нему, в этой обтягивающей шерстяной штуке, которую проститутки называют платьем. Сейчас оно едва держалось на ее плечах. Если, упаси Господи, она вздохнет поглубже...
Вот — она опять это делает — она провела язычком по губам, глядя на него из-под припухших век дразнящими зелеными глазами. Господи Иисусе. Если она не прекратит, ему ничего не останется, как взять ее прямо здесь, на помосте, на глазах у высокой публики. Развлечение? Он устроит развлечение лорду — владельцу замка!
Дункан взял аккорд на одолженной лютне, а потом заиграл мелодию, которую давно знал на память.
Ему нужно было проследить, чтобы она не напилась. После маленького глотка вица и большой лести последовала репетиция, и он убедился, что сдержанность Лине в отношении собственной способности к вокалу вполне оправданна. Еще никогда ему не приходилось слышать столь чудовищно перевранной мелодии. Впрочем, его это не смутило, и он решил, что пение — это еще не все. Все, что он должен сделать, — это заставить Лине расслабиться настолько, чтобы она просто сидела рядом с ним на помосте перед жителями замка. Стоит мужчинам увидеть девушку, и недостатки ее вокала никого не смутят.
Он оказался прав. Никого не волновало, что Лине подпевает ему на целую кварту выше и голос ее напоминает скрип ржавой подъемной решетки замка. Их внимание, без сомнения, приковали ее изумрудные глаза, волосы цвета меда... жемчужная кожа... крошечная родинка на левой груди...
Он удивленно заморгал. Господи Иисусе, да что с ним такое? Он не мог вспомнить следующий аккорд, а ведь сейчас ему предстояло исполнить девятый куплет. Страдала не только его игра, но и его проклятое тело реагировало на близость Лине с живостью девственника. Да-а, ему предстоял долгий вечер.
В темном закоулке замка, подальше от глаз Дункана, в простых монашеских клобуках, притаились Томас и Клайв. Натянув капюшоны поглубже, они грызли сухари, которые им удалось выпросить на кухне.
— Говорил я тебе, что мы их найдем, — прошептал Клайв. Он перемалывал зубами крепкий сухарь.
— Надеюсь, она больше не будет петь, — с набитым ртом пожаловался Томас. — Ее завывания разогнали все зверье в лесу на милю вокруг.
— Именно ее завывания и привели нас сюда, — напомнил ему Клайв.
— Я не вижу медальона.
— Она наверняка его где-нибудь спрятала.
Томас облизнул пальцы.
— Ты хочешь сказать, что нам придется обыскать ее?
— Я буду обыскивать ее, а тыприставишь меч к горлу ее телохранителя.
Томас собрался было запротестовать, но Клайв сунул ей очередной сухарь в рот, и тому пришлось замолчать.
Лине парила в небесах. Еще никогда за все годы торговли шерстью ей не было так хорошо. Вино, лившееся рекой, быстро ударило ей в голову, согрело ее, отчего она почувствовала себя невесомой. И вскоре она уже притопывала ножкой в такт песенкам цыгана. Она позабыла о своей сдержанности, о различии их положения. На короткое время она даже умудрилась забыть, что не умеет петь.
А цыган... он был просто великолепен. Его пальцы буквально порхали по струнам лютни. Когда кто-то всунул ему в руки арфу, оказалось, что он мастерски владеет и ею, и его пальцы побежали по струнам так же гладко, как вода по гальке. Его остроумие очаровало всех. Он услаждал слух присутствующими балладами о приключениях и сладкими любовными песенками неприличными частушками и оборотами речи, от которых у нее кружилась голова. Она смеялась над дружеской перепалкой которую он затеял с владельцем замка. А потом с такой же легкостью она заливалась слезами, слушая какую-то особенно трагическую балладу.
Лине уставилась на него — черноволосого жонглера-цыгана, который вызывал в ней такую бурю эмоций, — и вдруг поняла, насколько ограничен был ее собственный мир. Она вела образ жизни, в котором доминировали цифры и ярлыки, доходы и расходы и не было места песням, танцам и другим благословенным удовольствиям.
А вот цыган... он бывал в дальних странах, он видел всякое, красоту и горе, пусть даже глазами нищего. Он пил жизнь большими глотками. Однако он с одинаковым вдохновением воспевал красоту розы и повествовал о последнем крестовом походе. Слушая его, она ощущала на языке вкус вина из Святого Грааля. Глядя на него, она почти представляла, каково это — проснуться в его объятиях.
Посреди юмористического мадригала, в котором луна сравнивалась с неверной женой, Лине начала обращать внимание на выражение лиц женщин в зале. И крестьянки-простолюдинки, и знатные дамы — все они с одинаково мечтательным выражением смотрели на цыгана. Некоторые застенчиво опускали глазки, трепеща ресницами. Некоторые смотрели на него так, словно готовы были съесть его живьем. Некоторые даже бесстыдно облизывали губы.
Она должна защитить его, уберечь от этих женщин, которые планировали приготовить из него следующее блюдо в своем меню. В конце концов, он был ее цыганом. Охваченная внезапным приступом чувства собственничества, она придвинулась к нему поближе. Лине подлезла ему под руку, втиснувшись между ним и арфой, и положила голову ему на грудь. Так ей казалось, что он играет только для нее. Она наслаждалась звуками его сильного голоса, он успокаивал ее, а песня лилась прямо в сердце. Это была ее песня, а он был ее цыганом. Она счастливо вздохнула.
Дункан чувствовал, что пальцы его не попадают по струнам, а голос срывается. Какой дьявол вселился в эту девчонку? Весь вечер она не сводила с него глаз, в которых явственно читалось жгучее желание. А сейчас она буквально уселась ему на колени. Святой Боже, если она пробудет в таком положении достаточно долго, его желание станет болезненно очевидным. Он постарался как можно быстрее закончить песню и высвободился из собственнических объятий Лине. Потом он встал и отвесил поклон высокому столу.
— Удовлетворен ли аппетит моего лорда? — вежливо спросил он, обретя наконец голос.
К счастью, толстяк лорд зевнул и удовлетворенно кивнул.
— Поистине ты заслужил комнату с мягким матрасом, о которой просишь. — Его застенчивая жена прошептала что-то ему на ухо. — Моя супруга хотела бы получить стихи твоего последнего мадригала. Не мог бы ты надиктовать их нашему писцу, прежде чем отправишься отдыхать?
— С удовольствием, — солгал Дункан, приближаясь к высокому столу, в то время как кто-то из слуг принес для писца пергамент и перо.
Лорд и леди удалились. Гости за нижними столами допивал последние кувшины эля и поднимались со скамеек. Краем глаза Дункан следил, как некоторые из наиболее пылких обожателей уже начали окружать Лине, как охотники загоняют беззащитную косулю. Он выругался себе под нос. В ее состоянии у них были все шансы.
Писец окунул перо в чернила и замер в ожидании.
— Как бледная и сияющая луна... — начал Дункан.
Позади него захихикала Лине. Дункан стиснул зубы.
— Как... — повторил писец, медленно царапая пером по странице,— бледная...
— И сияющая луна, — нетерпеливо подсказал Дункан.
Обворожительный смех Лине прозвучал для него скрежетом клинка о точильный камень.
— И... сияющая... луна, — сказал писец.
— Послушай. Отдай мне пергамент. Я запишу их сам, — сказал он писцу, не подумав о том, каким странным может показаться то, что простолюдин умеет читать и писать. В невероятной спешке и таким почерком, который привел бы в ужас священника, учившего его писать, Дункан торопливо нацарапал текст песни и сунул пергамент в руки писцу.
К этому времени Лине была полностью окружена мужчинами. Она громко икала, потом вновь начинала хихикать, с пьяной грациозностью опершись на какого-то благородного господина, чья рука уже с завидной наглостью покоилась на ее обнаженном плече. Гнев вспыхнул в Дункане быстрее, чем подожженная соломенная крыша. У него нервно задергалась щека. Кулаки сжимались и разжимались — он был готов задушить господинчика, осмелившегося прикоснуться к его ангелу. Но он поступил рассудительно, досчитав до десяти, прежде чем похлопать мужчину по плечу.