— Развалился тут… — бурчала она, пролезая мимо меня. — Обязательно занимать два места…
Её колено задело моё бедро — случайно, но этого хватило, чтобы тело прошила короткая, злая волна.
— Осторожнее, — процедил я сквозь зубы. — Можешь задеть что-нибудь важное.
— Ничего, — прошипела она в ответ. — Я привыкла. Обычно выглядит внушительно, занимает много места, а толку — ноль.
Лицо её оставалось спокойным, но дыхание сбилось — грудь поднималась слишком быстро, выдавая злость.
— Можно начинать лекцию? — сухо спросил Александр Васильевич.
Я кивнул.
Она закатила глаза и потянулась за тетрадью.
Её присутствие бесило и раздражало. И всё же я ловил себя на том, что рад этому — боль в руке хоть ненадолго отступила.
Глава 4
Вика
Даже самой себе не хотелось признаваться, что я была рада его видеть.
Нет, не так. Я рада была не видеть его, а знать, что он живой и практически невредимый.
Хотя, если честно, я не ожидала, что он появится в универе так быстро. Обычно такие, как он, отсиживаются дома: им сочувствуют, за ними ухаживают, кормят с ложечки заботливо приготовленным супчиком и наперебой твердят, какие они замечательные.
Помню, как староста собирала подписи на открытку для одной студенток — та удалила зуб мудрости и две недели «восстанавливалась» после своей «операции», параллельно засыпая общий чат шортсами в окружении подруг, навещающих страдалицу.
Я села рядом с мажором и сразу пожалела, что согласилась писать за него лекцию. Он занял практически два места, развалился как римский патриций. Хозяин жизни, тоже мне. И теперь мне надо было как-то втиснуться рядом. Ещё и писать лекцию за двоих.
Сама не знаю, зачем согласилась. Наверное, потому что почувствовала… жалость. Вокруг него собралась целая толпа, его девушка Сабина, стояла рядом с ним, опираясь на его плечо, накручивала красивые волосы на пальчик, выпятив грудь, и медовым, фальшивым голоском отвечала за него:
— Ему так больно было… Бедный Кир…
Интересно, где она была вчера вечером? В палате её точно не было, а продержали нас там весь вечер. Поэтому её слова о его боли звучали особенно кринжово.
Я, наверное, слишком внимательно смотрела на его лицо. Иначе не заметила бы, как он едва заметно морщился каждый раз, когда она сильнее опиралась на его плечо. Как незаметно, но всё же отодвигался.
Ему явно было больно. И странно, что ни его свита, ни девушка этого не видели. От этой мысли внутри что-то шевельнулось — не злорадство, скорее сочувствие.
Да, потом он повёл себя как придурок и перегородил мне дорогу. Но та короткая тень боли, мелькнувшая на его лице, всё-таки подтолкнула меня согласиться записать для него лекцию.
И ещё — неловкость из-за Алининого злого комментария про «няньку».
Я могла бы развернуться и уйти. Пол-аудитории этого и ждало. Наверное, он тоже, но я всё-таки подошла.
— Подвинься.
Должна признаться, было приятно увидеть его шокированное лицо. Но потом, когда мне пришлось протискиваться мимо него, чувствуя на себе десятки взглядов, я пожалела о своём спонтанном решении, но было уже поздно. В какой-то момент я даже «случайно» наступила ему на ногу. Я обычно не мстительная и не садистка, но почему-то хотелось хоть как-то его уколоть за этот демонстративный цирк. Но он никак не отреагировал, ни словом, ни жестом, так что никакого удовлетворения от моей детской мести я не получила.
— Можно начинать лекцию? — сухо прервал нашу перепалку Александр Васильевич.
Кир благосклонно кивнул.
Я закатила глаза. Тоже мне, пуп земли. Ещё и разрешает профессору начать лекцию. Неужели он не понял сарказма преподавателя? Или ему просто всё равно.
Я потянулась за его тетрадью, открыла и замерла, рассматривая ровный, чёткий, почти каллиграфический почерк. Аккуратные заголовки. Поля. Подчёркивания.
Я медленно повернулась к Киру.
— И какая пай-девочка это для тебя заполняла?
Он сначала недоумённо посмотрел на свои записи, потом на меня. И вдруг… покраснел.
Серьёзно?!
Я едва не рассмеялась, но сдержалась, хотя улыбку скрыть не смогла. И, судя по тому, как напряглась его челюсть, зря.
— Это… твой почерк? — уточнила я, прищурившись.
Он резко выдернул мою тетрадь из-под моей руки и раскрыл, брезгливо отодвинугая её в сторону.
— А это что за… каракули? Шифр древних шумеров? Какая курица писала за тебя этот конспект, а?
Сзади хихикнули.
Я медленно выдохнула.
— У меня нормальный почерк, — сказала я со спокойствием, которое далось с трудом.
— Нормальный? — он приподнял бровь. — Ты сама-то это можешь прочитать?
Я вспыхнула.