Рамон был того же мнения.
- Поймите меня правильно, прелестная дама, - вежливо ответил Рамон, - но у нашего народа те, кто сильно влюблен, крайне тяжело переносят измену возлюбленного.
- А у тебя есть жена? - требовательно спросила джинна и шагнула к Рамону.
- Есть. И я живу на свете ради нее, - гордо отозвался Рамон.
- Но ведь и ей не обязательно знать? - пожала плечами Лакшми.
- Она узнает, - покачал головой Рамон и улыбнулся. - Только не спрашивайте как, но все равно узнает. А что еще важнее - это то, что о случившемся буду знать я.
В усмешке джинны появилось сожаление.
- Неужели вы, смертные, столь чувствительны ко всему, что связано с понятием "совесть"?
- "Совесть всех нас превращает в трусов", - процитировал Рамон. Мэт подхватил:
- Да, совесть играет тут некоторую роль, но для меня главное, что я бы предал самого себя.
Джинна обернулась к нему и нахмурилась.
- Что-то не пойму?
- Не уверен, что я и сам до конца себя понимаю, - пожал плечами Мэт. Просто знаю, что это правда. Если я предам Алисанду, я получу что-то вроде душевного увечья, лишусь своего самого истинного чувства.
- Что вы за странные создания! - воскликнула Джинна и призывно улыбнулась.
- Но почему бы мне немножко не поранить вас?
Мэт глубоко вздохнул и отозвался стихами:
Ты прекрасней всех, бесспорно,
Кто бы отрицал?
Губы алы, брови черны,
Краше не видал.
Но куда от правды деться?
Брякну, не тая:
У тебя жестоко сердце,
Милая моя!
Ах, шипы имеют розы
На земле для всех
И любовь приносит слезы,
А не только смех.
Рамон опасливо посмотрел на сына.
- Ну знаешь, сынок, эти последние строчки...
- Что ты наделал, смертный? - Глаза джинны затуманились. - Ты научил мое сердце плакать!
Мэт облегченно вздохнул, но не стал вслух благодарить судьбу. Вслух он сказал следующее:
- Ты просто повзрослела, прелестная джинна. Ибо если кто-то не умеет плакать, значит, он еще не вырос окончательно и его душа несовершенна.
- Плакать о себе самой - это я могу понять, но плакать о ком-то другом?! И вдобавок сожалеть о тех страданиях, которые этот кто-то еще не перенес!
- Да, но размышлять о тех страданиях, которые мог перенести из-за тебя другой, означает заботиться о нем, - возразил Мэт.
Отец гордо и одобрительно посмотрел на сына. Джинна нахмурилась, запрокинула голову.
- Кажется, ты наградил меня тем, что у вас зовется совестью, смертный.
- Те, кто наделен совестью, - заверил джинну Мэт, - творят меньше злых дел и больше добрых.
- Да мне какое дело до вашего народца? Что мне с того, хорошо вам или плохо?
- Ну... - пожал Мэт плечами. - Видишь ли, люди-чародеи могут поработить тебя и использовать, пленив своими заклинаниями.
Лакшми застыла, прищурилась. Мэт почти воочию видел, как в ней закипает гнев.
- Кто поработил тебя? - заботливо спросил он. - И каким колдовством? Может быть, я сумею освободить тебя из плена.
- Так ты чародей? - с сомнением поинтересовалась Лакшми.
- Так и есть, - признался Мэт.
- И поэтому твои льстивые речи зажгли во мне огонь желания?
- О, за это прошу прощения, - устыдился Мэт. Я просто изо всех сил старался помешать тебе стереть нас с лица земли.
Взгляд джинны стал недоверчивым.
- Неужто ты и впрямь стыдишься того, что воспламенил в женщине желание?
- Если это против ее воли - да, стыжусь.
- Вот уж удивительно! - воскликнула Лакшми. - До сих пор мне не попадались такие совестливые мужчины из вашего племени!
- Мой сын - редкий человек, - гордо проговорил Рамон.
- Редкий и странный, - кивнула Лакшми. - Дерзнешь ли ты и вправду освободить меня от чар мавританских чародеев, смертный?
- Ну конечно, дерзну! Или ты думаешь, будто мне кажется, что ты бросишься на меня в тот миг, как только я освобожу тебя?
На самом-то деле Мэт в этом даже не сомневался, поэтому и наделил джинну совестью.
- Знаешь ли, смертный, я бы сказала, что любой на твоем месте решил бы именно так. - Джинна оценивающе оглядела Мэта, словно что-то прикидывала на глазок. Значит, ты мне доверяешь?
- Да, доверяю. А что, это так уж глупо?
- Может, и глупо, - уклончиво отозвалась Лакшми. -Однако лесть твоя пришлась мне по сердцу. - Он видимо, приняла решение. - Ладно! - Она тряхнула г левой и быстро проговорила:
- Меня пленил персидский маг по имени Азиз аль Искандер и привязал к себе с помощью талисмана - браслета с лунным камнем.
- Персидский маг? - вытаращил глаза Мэт. - как давно это случилось? Джинна пожала плечами.
- С тех пор я долго спала - внутри своей темницы, в камне, но когда я наконец проснулась и начала выполнять приказания моего повелителя, свободные джинны сказали мне, что прошло, наверное, лет триста. Кто царствует нынче в Меровенсе. Каприн?
- Боюсь, что нет, - покачал головой Мэт, но тут же понял, что джинна, вероятно, имела в виду не отца Алисанды. - Ты о каком Каприне спрашиваешь? Их было четыре.
- Четыре? - выпучила глаза джинна. - Мне ведом только один! Сколько же времени у меня похитили! Сколько лет минуло с тех пор, как умер первый из Капринов?
- Около двух столетий, - ответил Мэт и приготовился к тому, что у джинны начнется истерика.
Истерики не случилось, однако рассердилась джинна не на шутку.
- Значит, прошло пятьсот лет с тех пор, как меня пленил Азиз! Большую часть моей жизни, смертный, я проспала. Если ты сумеешь освободить меня, я тебе буду благодарна так, как только может быть благодарна джинна!
На миг к ней вернулись чувственность и похотливость.
Мэт поскорее взял быка за рога.
- Итак, персиянин заточил тебя внутрь камня? Ну-ка, ну-ка, дай подумать...
Мэт наклонил голову.
Глаза джинны метали молнии. Она приготовилась было гневаться, но Рамон поднял руку и удержал ее от излияний.
- Тише, миледи, не волнуйтесь! Он творит чудо. Джинна хмуро взглянула на Мэта, но терпеливо смолчала. А Мэт через несколько мгновений поднял голову, устремил взор в пространство и прочитал:
Как подумаю, что где-то
Дева пленена,
Руки тянутся к стилету,
Ноги - в стремена.
Будь свободен я как ветер,
Дел других не знал,
Я бы дев плененных этих
Вмиг освобождал!
Выводил их на природу