Стало быть, король Ринальдо эвакуировал те города, которые, на его взгляд, он не мог бы защитить, и избегал открытого сражения. Мудро. Вероятно, больше всего Ринальдо заботился о том, чтобы уберечь горожан. Правда, казалось, что арабское войско неплохо вымуштровано, но кто знает, как могли повести себя воины с мирными жителями? Так что Ринальдо нельзя было отказать в предусмотрительности. Кроме того, пусть большинство мусульман и не занимались обращением христиан в свою веру огнем и мечом, где гарантия, что они не начнут этого делать? А примись они за это дело, людей, пожелавших бы принять мученический конец, нашлось бы, вероятно, немало.
Помимо всего прочего, тактика Ринальдо свидетельствовала о том, что ибирийский король накапливает силы. Но что у него на уме на самом деле? гадал Мэт.
- С помощью какой магии вы попали сюда? - вопросил Тафа.
- Да очень просто, - небрежно отозвался Мэт. - Нас доставила джинна.
***
Присутствовавшие в шатре испуганно и удивленно загомонили. Тафа смотрел на Мэта так, словно хотел пронзить его взглядом насквозь. Юноша, выждав немного, спросил:
- Джинна? Джинн-женщина? Их редко увидишь!
- Это точно, - не стал спорить Мэт. - Но посмотреть стоит. К тому же мне она показалась весьма могущественной"
- И каким же образом ты подчинил себе джинну? - с широко раскрытыми глазами поинтересовался махди.
- Я ее не подчинял, - покачал головой Мэт. - На самом деле все вышло наоборот. Ее смертный повелитель натравил ее на меня, послал ее, чтобы она меня убила, вот мне и пришлось из соображений самозащиты освободить ее.
Ответом на эти слова Мэта был ропот страха и благоговения. Тафа воскликнул:
- Ты освободил ее? Но ведь джинна должна быть скована печатью Сулеймана?
- О, вот в этом я сильно сомневаюсь, - возразил Мэт. - Ну то есть я хотел сказать... когда ты загоняешь джинна в бутылку и запечатываешь ее печатью Сулеймана, джинн сидит в бутылке, но если джинна из бутылки выпустить, он становится необузданным. Так что управление джиннами с помощью ламп, колец и тому подобных предметов - это уже совсем другие заклинания.
Все, кто находился в шатре, включая Тафу, не сводили глаз с Мэта. Похоже, даже махди слегка занервничал.
- Так ты и в самом деле силен в магии? В который уже раз Мэт ощутил себя полнейшим шарлатаном. С тех самых пор, как судьба занесла его в Меровенс, он изучал все, что только мог, о принципах действия магии, но до сих пор он и сам не в силах был понять, что он знает, а что - нет. И можно сколько угодно утешаться тем, что примерно так должен чувствовать себя любой новоиспеченный доктор каких угодно наук - толку-то? Но в этом мире магия творилась с помощью стихов, а стихов он знал предостаточно.
- Скажем так: я - примерный ученик.
- Воистину примерный, если тебе подвластно освобождать джиннов от заклятий, и ты вовсе не ученик, ты настоящий мастер!
- О да, но ведь познанию нет предела, верно?
- Верно, - кивнул Тафа, округлившимися глазами взирая на Мэта. От Мэта не укрылось, что так называемый махди только что усвоил нечто весьма существенное и это нечто здорово ударило по его гордыне.
И Мэт вдруг почувствовал себя умудренным и старым по сравнению с этим желторотым юнцом.
- Никто не может заставить человека прекратить познание, мой господин, но встречались мне и такие, которые сами, по собственной воле, шли на это. Такие люди становятся близорукими и косными, они видят все меньше и меньше в том мире, который их окружает, они уже не могут понять, что мир переменился с тех пор, как они были молоды, когда все для них было в новинку и когда каждое открытие приносило им восторг. Проходит еще какое-то время, и жизнь так прискучивает таким людям, что они начинают мечтать о смерти.
Тафе с трудом удалось подавить охватившую его дрожь.
- Ужасная судьба! - воскликнул он. - Но как же людям отыскать то, чего они еще не ведают? Когда ты знаешь наизусть весь Коран, чему еще учиться?
Почему-то у Мэта не было сомнений в том, что этот юноша знает каждую букву в священной книге.
- Ну прежде всего, - ответил Мэт, - существует масса толкований, и когда человек начинает толковать Коран, он становится кади, муллой или муэдзином. Ну вот, например, вы, мой господин, военному искусству выучились, читая Коран, или набрались опыта в сражениях?
- Я понял тебя, - кивнул махди, искусно избежав ответа на вопрос. Получается, что Коран - это сама жизнь, а о жизни всегда можно узнать что-то новое.
Мужчины постарше осуждающе нахмурились. Не исключено, что некоторые из них - мусульманские священнослужители. Мэт решил действовать с осторожностью.
- Бог бесконечен, мой господин, - сказал он. - Мы никогда не перестанем узнавать о нем что-то новое. И мы никогда не должны отмахиваться от нашей обязанности познавать Его.
Один из пожилых мужчин неохотно кивнул, глаза Тафы сверкнули.
- Воистину так. Хоть ты и неверный, ты замечательно. знаешь Писание.
Подумай, не хотел бы ты принять ислам?
Так... Осторожность и еще раз осторожность! Однако в глазах отца была такая гордость за сына, что Мэт уверенно ответил:
- Скорее, мой господин, я мечтал бы о том, чтобы люди, поклоняющиеся Богу под любым именем, объединялись друг с другом против сил Зла... Вместо этого мы сражаемся друг с другом. Вместо этого вы принесли меч и огонь в Ибирию. Почему вы не напали на эту страну, когда ее тиранил Гордогроссо? Тогда ваши мечи ударили бы по приспешникам Сатаны!
- О, ну прежде всего потому, что тогда я был еще слишком молод, улыбнулся махди, вновь обретая уверенность. - Но как только я подрос и возмужал, я тут же нанес удар по этой стране.
- Да, но вы направили свой удар не против короля Гордогроссо, который служил Сатане и с помощью злого колдовства продлевал свою молодость, дабы править Ибирией сотни лет. - Мэт повысил голос. - Почему исламское войско не хлынуло в Ибирию из Марокко, как только этот самозванец узурпировал тамошний престол? Почему мавры ни разу не напали на тирана?
Тафа нахмурился:
- Я не могу отвечать за тех людей, которые умерли до моего появления на свет.
Но, конечно, ответ был прекрасно известен им обоим:
Гордогроссо был жесток и беспощаден и с радостью бы разделался с любыми интервентами, и притом мучил бы их и пытал. А вот Ринальдо - человек, преданный Богу, Добру, справедливости, наверняка бы проявил милосердие к врагам и ни за что не стал бы драться до тех пор, пока была возможность хранить перемирие.