Следующий понедельник оказался очень суматошным днем. Дерек уехал распространять листовки с приглашениями на наши мероприятия, а я осталась на ферме — то одно, то другое. День почти прошел. Около пяти часов пополудни я приготовила салат. В котором часу мы усядемся его есть — не важно, лишь бы понравился.
Дерек вернулся около шести, и мы решили попить чаю, прежде чем продолжать оставшиеся дела.
— А обедать-то когда будем? — спросил Дерек.
Я предложила ему салат, сказав, что сама поем позже. Я могу долго работать и не есть, но уж если сяду, то после еды меня трудно заставить трудиться. Ничего не поделаешь, годы берут свое! Дерек тоже не был особенно голодным, так что согласился подождать. Но к десяти часам вечера на его лице столь явственно обозначились муки голода, что я со всех ног бросилась в кладовку, где у нас хранится картошка, а оттуда — к микроволновой печи, поскорее приготовить ее прямо в мундире. К кладовке примыкает «больничная палата», и, войдя за картошкой, я услышала, как сова хлопает крыльями — она явно просилась на волю. К тому же, стуча крыльями о стенки, она могла пообломать себе перья. Вернувшись к своему многострадальному супругу, дожидавшемуся меня в кухне, я обрисовала ему ситуацию.
— Как ты смотришь на то, — спросила я, глядя на своего милого умоляющими глазами, — чтобы не откладывая в долгий ящик отвезти сову обратно на поляну для крикета? Полюбуемся, как она улетит на волю, а потом вернемся и поужинаем. Отложив газету, мой дражайший встал из-за стола.
— Ну тебя с твоими животными! — фыркнул он, — У мужа маковой росинки во рту не было, а ты все свое!
Но через пять минут мотор уже фырчал. Дерек сидел за рулем, я держала завернутую в полотенце сову на коленях. Дорога до поляны очень узкая, так что мы ехали медленно; но вот наконец и металлические ворота. Там не было другого освещения, кроме луны да наших фар, но нам вполне хватало и этого. Тут до моих ушей донесся столь необычный звук, что я так и подпрыгнула.
— Что это?! — спросила я Дерека. — Ты слышал?
— Это у меня в брюхе бурчит, — вполне серьезно ответил он.
— Ничего страшного, — сказала я, стараясь сохранять непринужденность разговора. — Я посажу ее на ворота, и поедем домой.
Держа ее за тело так, чтобы она могла схватиться когтями за столб ворот, я медленно развернула полотенце. Мы замерли в ожидании. И в нашей нелегкой жизни бывают минуты наслаждения, а при виде птицы или зверя, возвращающихся в родную стихию, испытываешь настоящий душевный подъем.
Но на сей раз так не получилось. Сова попробовала взлететь, но, очевидно, у нее еще не до конца зажили крылья. Не будучи в силах набрать высоту, она упала в траву. Дерек машинально метнулся в попытке ее поймать, но она поднялась снова, пролетела короткое расстояние и — шлеп! Оказывается, сова, дотянув до края поля, шлепнулась в находившийся там прудик и плавала посредине, словно утка. У Дерека сперло дыхание — происшествие значило для него как минимум то, что ужин придется отложить на более поздний срок.
— Слушай, — сказала я сладким голосом, — не мог бы ты слетать домой и привезти сачки и пару фонарей?
Машина исчезла в ночи, а я безуспешно пыталась разглядеть, где же сова, — я надеялась только, что перья не намокнут так скоро. Ах, вот она где — добралась до торчащего из воды сучка полузатопленной коряги и сидит себе с комфортом. Прошло несколько минут, и Дерек вернулся.
— Ну как, видишь ее? — спросил он, выйдя из машины.
«Какой у меня хороший муж, — подумала я. — Он тоже переживает».
— Так не видишь? — переспросил Дерек, не дан мне ответить, — Утонула? Ну, раз утонула, поедем домой ужинать.
— Да нет, что ты, — сказала я. — Вон она, посредине. Постой, да ты, я вижу, привез только один сачок и один фонарь?
— Ты что, — резко парировал Дерек, — хочешь, чтобы я снова тащился домой и привез еще по одному?
— Да нет, что ты, что ты, — успокоила я супруга. — Как-нибудь справимся.
Но стоило нам сделать малейшее движение, как сова тут же перелетала на противоположный край пруда, всякий раз оказываясь вне пределов досягаемости.
Однако же не зря говорят: если долго мучиться, что-нибудь получится. В конце концов оба отважных ловца, исколотые шиповником и обожженные крапивой, мчали домой в компании до ниточки (вернее, до перышка) промокшей совы.