А сейчас, в ночном, он делал вид, что совсем не замечает ее. Ульча платила ему той же монетой, она тоже делала вид, что Легкого для нее на свете нет. Ульча сейчас сердилась и на меня за то, что я перешел со своего стана на стан Легкого.
И все же один раз она оказала нам такую помощь, какую могла оказать только она одна.
Пошли дожди. Они как начались в конце июля, так и зарядили на весь август, даже сентябрь немножко прихватили. Не проходило почти ни одного дня, ни одной ночи, чтобы не было дождей. А иногда дожди шли без передышки дня три-четыре подряд.
Мужики говорили, что такого гнилого лета они на своем веку не помнят.
Сначала дожди были теплые, но зато с такими грозами, что порой жутко становилось. Молнии сверкали одна за другой все ночи напролет, гром грохотал не переставая, мы тряслись от страха и холода.
Да и как не быть страху? Только в нашей деревне в это лето убило молнией двух человек и пять лошадей, было два пожара, а сколько в других деревнях, мы и не знаем.
Мы уже не разводили костров под большими деревьями: молния чаще всего бьет именно в большие деревья, — а делали наспех шалаши под кустами орешника, возле маленьких зарослей берез и елей.
Но никакие шалаши не спасали нас от проливных дождей. Сначала как будто ничего, а потом, слышишь, начало капать сквозь шалаш на тебя, поползла водичка-матушка за шиворот.
Костер мы были не в состоянии поддерживать всю ночь; дождь в конце концов одолевал его, и единственное наше спасение было сбиться в кучку, как поросята, и спать, греясь друг возле друга. От нас шел пар, одежонка на нас прела, словно сено.
Скверное дело для конюшат дождливое лето!
Пока теплые дожди шли, туда-сюда, терпимо было. А вот когда во второй половине августа они стали холодней, тогда нам пек пришел! Даже всегда спокойный и терпеливый дядя Мосей и тот приуныл.
— И когда только они перестанут лить? — говорил он не раз.
А потом дошло до того, что кони утопали на жнивье по колено, пасти их приходилось только на лугах и в лесу на вырубках; костер же иногда не только всю ночь держать, но даже развести нельзя было.
Однажды мы пригнали коней в ночное в Жбанкову углину. С вечера дождя еще не было, но на западе посверкивала молния и глухо ворчал гром.
— Знаете что, ребята? — говорит нам Легкий. — Дождь все равно будет, и такой, что костер наш мигом зальет. Давайте лучше устроим хороший шалаш, заберемся в него, собьемся в кучу — и спать!
Мы согласились, и шалаш тут же был готов. Забрались в него, посмеялись, поговорили кое о чем и вскоре заснули как убитые. Мы не слышали, как зашла гроза, как обрушился ливень, даже не проснулись от самых сильных ударов грома, — так иногда бывает крепок сон у нашего брата-конюшонка. А ливень на этот раз обрушился такой, что вода даже под шалаш подошла. Мы оказались прямо в луже. И если нас не разбудил гром, то от холода мы проснулись.
Мы ежились, жались друг к другу, пытались хоть немножко согреться. Но холод начал пробирать так, что у нас зуб на зуб не попадал. Огонь развести было невозможно — спички намокли, сухих дров с вечера мы не запасли. Что делать? Хоть ложись и помирай! Мы хотели было уж махнуть домой, отогреться на печке, чтобы утром вернуться за конями в лес, как вдруг сквозь темь и дождь заметили огонек. Он горел где-то среди ельника, в стороне от второго стана.
— Кто же это развел костер? — говорит Легкий.
— Пойдемте-ка поглядим. Может, и погреться удастся.
И мы пошли на огонек.
Вскоре мы увидели громадный костер, возле которого хлопотала Ульча. У костра грелись ребята второго стана: Володька Монахов, Хмызик, Трусик, Пулюка, Косуха. Тут же был и дядя Мосей. А сама Ульча знай вырубала засохшие елочки и бросала их в костер.
— Черт ее побери, вот ведьма-то! — выругался Легкий. — И как она умудрилась развести такой костер в эту погоду?
А костер трещал и сыпал искрами, он набрал такую силу, что теперь ему никакой дождь не страшен.
Мы не решились сразу подойти ближе — ведь Ульча может нас погнать, скажет: разведите сами. А как его развести, когда ни у кого из нас ни единой спички сухой нет!
— Знаешь что, Федя? — говорит Легкий. — Иди-ка ты к ней сначала один. Как-никак, а ты ей родня, тебя она не погонит сразу. А потом осторожненько намекни и насчет нас. Скажи, мол, ребята совсем замерзают.
Я пошел. Правда, у меня не было уверенности, что Ульча не погонит и меня, но холод есть холод.
Я робко подошел к огню и стал греться. Трусик накинулся было на меня, стал отгонять от огня, но Ульча на него так цыкнула, что тот сразу притих.
— Сам сушишься возле чужого костра, ни одной елочки еще не кинул в огонь! — сказала она ему.
От меня сразу же повалил пар, как из самовара. Я начал отогреваться и повеселел.
— Уль, а Уль, — тихо говорю я ей, — а Легкий и те наши ребята совсем замерзают…
Она не сразу мне ответила. Подумав о чем-то, наконец сказала:
— Пусть идут греются. Места на всех хватит.
Я побежал за ребятами. Они не заставили себя просить. Мигом примчались к костру и сначала робели подойти поближе к огню, да и места там для всех не было. Но Ульча живо распорядилась по-своему.
— А ну, черт вас побери, отойдите немного подальше, дайте посушиться другим! — прикрикнула она на своих ребят.
— Правильно, Уль, — поддакнул ей дядя Мосей, первым уступая место нашим ребятам.
После этого случая Вася Легкий стал относиться к Ульче по-другому. Он начал ее уважать. Редко-редко, и то только за глаза, называл ее «атаманом-разбойником», а уж в глаза не иначе как «Уль» да «Уль».
Не сладко было нам и после того как перестали лить дожди и установились первые заморозки.
Заморозки пошли такие лихие, что, сколько ни припасай дров для костра на ночь, все равно их не хватает.
К утру, промерзшие, мы шли по белому от мороза лугу к табуну. Лошади тоже плохо ели замерзшую траву, у них ныли зубы от нее, как говорил нам дядя Мосей.
А тут еще нас начали беспокоить по ночам волки. Они выли в болотах, кружили вокруг табуна и настолько обнаглели, что умудрялись резать жеребят на привязи возле самого стана. Правда, они не подходили к стану, если возле него находился дядя Мосей со своей «пушкой» и Полканом, но чуть что — волки тут как тут. Мы просыпались лишь тогда, когда матка жеребенка ржала от ужаса, стараясь защитить свое дитя, а сам жербенок уже дрыгал ногами в предсмертной агонии. Тогда мы вскакивали, начинали кричать, хватали головешки. Но волков и след простыл, их зеленоватые глаза воровато сверкали уже на опушке леса.
Самое страшное время для конюшат и сторожа — последние числа августа и первые числа сентября.
Восьмого сентября кончали гонять лошадей в ночное, и дядя Мосей собирал деньги и хлеб за пастьбу. А после мы уже гоняли коней поутру на ранки, без сторожа, и не большими табунами, а группами, и на стану уже бывало не больше пяти-шести конюшат.
VII
Мы работаем на стекольном заводе
Заветной мечтой у наших ребят, когда они подрастали, было уйти на работу, на стекольный завод или в каменщики. Всем нам хотелось повидать свет, новых людей, город. Ну и, конечно, подзаработать деньжонок на пиджак с брюками бобриковыми, на сапоги и рубашку ситцевую да на картуз с ясным козырьком. В каменщики идут не раньше как годов с четырнадцати-пятнадцати, потому что там нужна силенка, а на стекольный завод принимали и двенадцатилетних.
Мне и Легкому как раз исполнилось по двенадцати лет, и нам тоже захотелось идти работать на стекольный завод. Наши ровесники Ванька Трусик, Ванька Прошин, Катрос, Хмызик, Тихон Пулюка уже работают. Правда, мы тоже не бездельничаем: Легкий возит с отцом кряжи из лесу на речную пристань, а я плету лапти, помогаю матери по хозяйству. Но разве это работа?
Заводские ребята рассказывали такие чудеса про завод, так расхваливали заводскую жизнь, что она мне даже сниться стала. Они говорили, что работа на стекольном заводе совсем не трудная, а житье в казарме такое развеселое — куда веселей, чем в ночном. Деревенских ребят ставят на подсобные работы — на посылку халяв — огромных бутылей с обрезанным дном и верхней частью — на вертушку, а кто посильней — тех на трубы ставят, дрова набивать. Посыльщику халяв платят тридцать копеек за восемь часов, вертуну — тридцать пять, ну, а уж кто трубы набивает дровами, тем даже по сорок копеек платят за восемь часов. Получку дают раз в месяц, харчи выписывают два раза в месяц. На харчи в месяц на одного себя уходит рубля три, если хлеб и картошку брать из дому, а остальные деньги посылай домой. И в деревню приходить можно раз в месяц, когда бывает тридцать два.