Я понимал: на запани есть люди, которые любовью ко мне не пылают. Поэтому серьезно отнесся к предупреждению уполномоченного «Кареллеса» — старика Емельяныча, с которым жили в одной комнате леспромхозовского дома приезжих.
Однажды я возвратился домой позже обычного. Емельяныч встревоженно спросил:
— Прямо с запани?
— Прямо.
— Так ведь тьма кромешная.
— Кромешная.
В городе не горел ни один фонарь. Не было света и в окнах домов — люди жили со свечами. Приходилось ходить ощупью, с опаской. Но особенно неприятно и опасно было переезжать в темноте через бурную Кемь — из запани в город можно было попасть только на лодке.
Емельяныч строго наказал переезжать реку только на свету. В темноте-то, что ни случится, концы в воду. Тут всякое бывало!
Я прислушался к совету опытного человека, стал осторожнее. Обошлось.
Запань выполнила план. Перед отъездом из Кеми зашел в райком партии, чтобы поделиться радостью. Секретарь райкома М. В. Денисов не захотел со мной разговаривать. Никак не мог побороть в себе обиду на газету, хотя именно ее критика разбудила, расшевелила райком, и он в сложной обстановке сумел показать себя как организатор с лучшей стороны. Не успели закончить сплав, началась труднейшая лесная зима 1933 года. В следующем году было еще тяжелее. Вся Карелия жила лесозаготовками. Газета, разумеется, тоже. В редакции создали лесной отдел. Меня назначили заведующим. Отдел каждый день выдавал целую страницу, посвященную лесозаготовкам. Вскрывали недостатки, критиковали отстающих, славили героев. Сами были героями. Литературный сотрудник отдела Алексей Иванович Терентьев за один день успевал побывать в Матросах, что в сорока километрах от Петрозаводска. Рано утром уходил из города, в полдень его видели уже на делянках лесопункта, где работали канадские финны — отличные лесорубы, поздно вечером он возвращался домой. Через день в газете появлялся материал об умелой работе канадцев.
Трудно было порой. Хозяин положения — кубометр, голое администрирование, граничащее нередко с произволом, позорные черные доски, рогожные знамена, присуждаемые тем коллективам, лесопунктам, леспромхозам, районам, которые не справлялись с планом. Отстающие лишались полагающегося снабжения, даже соли не давали вдоволь. Это было неприкрытое грубое насилие. Кстати, скажу: именно в те первые тридцатые годы, в разгар индустриализации, лесозаготовки нанесли тяжелый удар карельской деревне. Колхозники неохотно шли на лесозаготовки. Их сманивали в лес рублем, а то и привлекали в принудительном порядке. Именно в это время была нарушена вековая традиция, состоящая в том, что женщин в Карелии строго оберегали от тяжелых лесных работ, которые были уделом только мужчин. Женщину в бор не брали. Она оставалась дома, хранила тепло семейного очага, растила детей, вела домашнее хозяйство. Теперь их оторвали от их прямых дел. Женщина стала исполнительницей, может быть, самой неженской работы — обрубки сучьев. Деревня опустела, осиротела, начала быстро хиреть.
Унылая действительность накладывала на газету мертвящую печать. И все-таки на ее страницы, несмотря на многочисленные препоны, выплескивалась подлинная жизнь. Это были письма читателей. «Красная Карелия» печатала их целыми страницами. Газета защищала лесорубов, отстаивала их интересы, добивалась создания на лесозаготовках, по крайней мере, сносных бытовых условий.
Увлечение
Еще в сельской школе я начал писать стихи. С тех пор, на протяжении семидесяти лет, у меня два главных дела — газета и литература.
Говорят, что работа в газете мешает писателю. Не спорю — возможно, иногда и мешает. Но чаще всего, как подсказывает мой многолетний опыт, содействует литературному творчеству. Нет весов, на которых можно было бы взвесить, кто кому больше помогает: журналист — писателю или писатель — журналисту. Но их и не требуется, без них очевидно — помощь взаимная.
Вот почему у меня два главных дела. А начиналось так. Лет семьдесят тому назад к нам в село Деревянное приехала учительница Полина Ивановна. Красивая, обаятельная женщина. Она была влюблена в художественную литературу, преклонялась перед великими писателями. Развешанные по стенам класса черно-белые, одинакового формата портреты Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Толстого, Гоголя, Гончарова, Достоевского, Кольцова, Тургенева были для нее почти иконами. Полина Ивановна читала нам стихотворения классиков, иногда кусочки их прозы.