— Тогда это будет означать, что он победил, — заявляю я. — Я не позволю какому-то мудаку украсть самое важное, что у меня есть, — пульсация в моей голове усиливается, и я закрываю глаза.
Алек, должно быть, заметил это, потому что он говорит:
— Как насчёт того, чтобы дать Лекси отдохнуть. Она так много пережила, и ей нужно выспаться.
— Я согласна, — заявляет мама.
Её губы касаются моего лба.
— Мы приедем завтра, чтобы повидать тебя. Я люблю тебя, милая, — когда я открываю глаза, мамины полны слез.
— Мам, не плачь. Я в порядке.
— Я знаю, — утверждает она. — Но каждый раз, когда с твоими детьми случается что-то плохое, это пугает. Мы не знаем, что произошло, но мы точно знаем, что могли потерять тебя.
— Мы любим тебя, — произносит папа. — Я знаю, что ты сильная, но тот, кто это сделал, мог причинить тебе боль, и я собираюсь выяснить, кто это был.
— Я тоже люблю тебя, папа.
Один за другим все выходят. Все, кроме Алека, который непреклонен в том, чтобы остаться, поскольку у него следующие несколько выходных. Он устраивается в кресле поудобнее, насколько это возможно, и настаивает, чтобы я немного поспала.
Я закрываю глаза, когда неожиданно странная вспышка чего-то – воспоминания – поражает меня.
«Ой! Мне больно. Пожалуйста, не делай этого».
Мои глаза распахиваются, и я оглядываюсь по сторонам, по рукам пробегают мурашки. Глаза Алека уже закрыты, и я слышу тихий храп, говорящий мне, что он спит.
Откуда это взялось? На меня напали? Я сопротивлялась? Голос в моей голове приглушенный, поэтому я не могу разобрать, кто это. Я пытаюсь закрыть глаза, чтобы вспомнить больше, но больше ничего не вспоминается, и вскоре я проваливаюсь в неспокойный сон.
Глава 22
Лекси
«Ты грёбанная вертихвостка! А такие вертихвостки, как ты, заслуживают того, что получают».
«Ой! Мне больно. Пожалуйста, не делай этого».
— Лекси, Лекси, проснись, детка.
Я резко открываю глаза, и свет снаружи ударяет мне в лицо, заставляя закрыть глаза. Прошла почти неделя с тех пор, как меня выписали из больницы, и мои головные боли лишь немного уменьшились. Кажется, я могу сбежать от них только во сне, но проблема в том, что каждый раз, засыпая, меня преследуют кошмары, которые будят меня. Это какой-то бесконечный замкнутый круг, изматывающий и раздражающий меня.
— Эй, — тихо говорит Алек, на его лице читается беспокойство. Каждый раз, когда я оказываюсь в ловушке кошмара, он будит меня. Я знаю, он хочет спросить, что происходит, но не спрашивает, и это хорошо, потому что я не смогу ему объяснить.
С каждым кошмаром, преследующим меня во сне, я задаюсь вопросом, являются ли они просто кошмарами – историей, которую моё подсознание придумывает из-за страха не знать, что произошло той ночью, – или же подсознательно я вспоминаю фрагменты нападения. Я не уверена, что предпочла бы, чтобы это было и первое, и второе. С одной стороны, если это нереально, то я всё равно не помню, что произошло, но с другой стороны, если это было наяву, то я бы предпочла вообще не знать, что случилось. Потому что, если мои кошмары это какие-то подсказки на произошедшее той ночью… что ж, я даже не хочу об этом думать.
— Лекс, мне нужно, чтобы ты поговорила со мной, — умоляет Алек, поднимая меня и усаживая к себе на колени. Его руки обвивают моё тело, заставляя меня чувствовать себя в безопасности. Я закрываю глаза и кладу голову ему на грудь. Будь то его постоянные сообщения – и мне, и Джорджии, которая присматривает за мной, пока он на работе, – чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, или забота обо мне до самых кончиков пальцев, когда он дома, Алек был рядом в той или иной форме с той секунды, как меня привезли в больницу.
До сих пор он старался не делать и не говорить ничего, что могло бы меня расстроить, но, судя по его тону, думаю, он начинает расстраиваться. И я не виню его. Каждый раз, когда ложусь спать, я просыпаюсь через несколько часов с криком и рыданиями, и вся в поту.
Сначала он подумал, что это из-за болей, но потом я, очевидно, заговорила во сне, умоляя кого-то остановиться, и он понял – со мной происходит что-то ещё.
— Не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказала, — бормочу ему в грудь, вдыхая чистый аромат его средства для душа. Должно быть, он принял душ, когда вернулся домой с работы, потому что, несмотря на то, что на нём футболка, я чувствую сквозь неё запах его средства для душа. — Мне снятся кошмары, но я не знаю, воспоминания ли это или иллюзия.
Алек крепче прижимает меня к себе.
— Ты можешь рассказать мне о них?
Нет, потому что, боюсь, если я это сделаю, – это сделает кошмары реальностью.
Когда я молчу слишком долго, он говорит:
— Как насчёт того, чтобы встретиться с кем-нибудь? Например, с психотерапевтом... с кем-то, с кем можно поговорить, кто не знаком с ситуацией, — его предложение говорит мне, что он думает о том же, о чём и я. Единственная причина, по которой мне стоит поговорить с кем-то со стороны – это если бы я не чувствовала себя комфортно, разговаривая с Алеком, а на самом деле есть только одна причина, по которой я не чувствовала себя комфортно, разговаривая с ним...
— Лекс, пожалуйста, — он целует меня в лоб. — Я беспокоюсь о тебе. Ты почти не разговариваешь, когда просыпаешься, ты не встаёшь с постели, кроме как для того, чтобы сходить в ванную, ты кричишь во сне… Ты возводишь между нами стену, и это пугает меня до чёртиков.
Я закрываю глаза и тяжело сглатываю, молча желая, чтобы слёзы, обжигающие мои веки, не пролились наружу. Он прав, но я не знаю, что делать, что сказать. Мне нужны ответы, но я не знаю, как их получить. Если только...
— Я хочу пойти поговорить с Эйденом.
Алек кивает.
— Когда?
— Сейчас... — пока во мне бушует бесстрашие.
— Хорошо.
После того, как я натягиваю обрезанные джинсовые шорты и майку, собираю волосы в пучок, мы направляемся на пляж в грузовике Алека. Чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее учащается моё сердцебиение, и от этого мне становится чертовски грустно, потому что пляж всегда был местом, куда я приезжала отдыхать. Он почти продолжение меня самой, и теперь мне страшно находиться здесь.
После того, как я настаиваю на том, чтобы захватить Эйдену что-нибудь поесть и попить с пирса, мы идём туда, где стоит палатка Эйдена. Когда я оглядываюсь в поисках кого-нибудь, кто мог бы наблюдать за нами, то понимаю, насколько я на самом деле напугана, и это выводит меня из себя.
Алек держит меня за руку, и я знаю, что он чувствует, как я сжимаю её с каждым нашим шагом.
Когда мы подходим к палатке Эйдена, я отпускаю его.
— Мне нужно поговорить с ним наедине.
— Лекс...
— Он доверяет мне, и ему комфортно рядом со мной, и, если мы останемся наедине, он сможет рассказать мне подробности, которые не сообщил тебе.
Алек в отчаянии потирает лицо руками.
— Хорошо, я буду рядом, — он хватает меня за бёдра и притягивает ближе, его рот сливается с моим. Прежде чем я успеваю поцеловать его в ответ, несколько воспоминаний накрывают меня, одно за другим.
Рот, атакующий мой.
Руки сжимают мои бёдра.
Таз врезается в меня спереди.
Под натиском ужасающих образов я отталкиваю Алека.
— Лекс? — боль в его голосе заставляет меня открыть глаза и вспомнить, что я здесь, в безопасности, с Алеком.
— Мне нужно поговорить с Эйденом, — это всё, что я произношу, прежде чем повернуться спиной к Алеку и направиться к палатке.
Когда я прихожу туда, Эйден сидит на песке и делает наброски в своём альбоме для рисования в неоново-зелёных очках. Должно быть, он слышит или чувствует меня, потому что поднимает взгляд, а затем роняет альбом.