лько что нагрянувшей свободе и многом-многом другом, естественно кратко, ибо подробности могли растянуть эту беседу на дни и недели. Пьер также находил в своей собеседнице отраду, он не сильно любил распространяться о себе, тем более с женщинами, тем более с дворянами. “А тот внезапный порыв, с чего и начался наш разговор, был всего лишь эмоциональным всплеском на фоне душевных страданий” – думал про себя Пьер. Пройдя уже шестой квартал, мужчина остановился и сделал своей знакомой предложение: — Сударыня, ваш рассказ очень интересный, но я начинаю изрядно подмерзать. Не будете ли вы против, чтобы мы продолжили наше общение в кабаке неподалёку. Прошу прощение, что приглашаю вас в кабак, но другие заведения уже должно быть закрыты. Предложение Пьера слегка шлёпнуло Элизабет по самолюбию: кабак и графиня? А дальше что: удочка и речка, а потом плуг и лошадь? Правда, женщина быстро осекла себя в мыслях, ибо и вправду становилось прохладно, да и по внешнему виду её спутник явно был не в состоянии позволить себе более-менее стоящее заведение. — Я совершенно не против! — улыбаясь, ответила Элизабет. — А там подают вино? — Конечно, госпожа, там, на удивление, хорошие вина, да и кормят неплохо. Хотя я сейчас так голоден, что готов сырой бурак морковью заедать. Женщина рассмеялась в ответ на остроумную шутку, она ещё не догадывалась, что для Пьера это совсем уж не шутка, а жизненный опыт. Пара зашла в кабак за углом и уже на первых минутах Элизабет заметила, как печально всё-таки выглядит финансовое положение её нового знакомого: он выбрал самую дешёвую похлёбку, пиво и хлеб. Женщина стала ловить себя на мысли, что начинает испытывать отвращение к такому человеку, не смотря на то, что он казался ей серьёзным мужчиной при хоть каком-то положении. Да и чего греха таить, во тьме и при свете городских фонарей он выглядел не так бедно, как сейчас. Конечно, беседа всё также доставляла графине удовольствие, но всё остальное… Элизабет уже близилась к решению дождаться конца беседы и разойтись с Пьером раз и навсегда. Всё изменилось в тот момент, когда Пьер отважился заказать себе водки – это был ещё один удар по самолюбию графини: мало того, что она сидит в каком-то кабаке с простолюдином, так он ещё и водку взял как самый обыкновенный мужик с окраины. Элизабет прямо почувствовала, что начинает закипать, а вся начальная симпатия стала улетучиваться. И тут произошло то, что она никак не ожидала: Пьер решил рассказать о себе подробнее. — А вот вы представляете? — подперев щёку кулаком, начал мужчина. — А ведь я хоть и юрист по образованию, а вот совсем к бумажкам не тяготею. А вот может и зря. Ведь правильно мне отец говорил, что документы и законы сулят больше денег, чем музыка. — закончив говорить, он опрокинул очередную стопку. Элизабет чувствовала невероятное утомление от беседы, ей хотелось сбежать отсюда, но манеры не позволяли. Когда Пьер упомянул музыку, в голове женщины вспыхнула слабая связь между именем “Пьер” и музыка, она точно где-то слышала эти два слова вместе, но память всё никак не отдавала нужные воспоминания. Графиня вышла из томного состояния и оживлённо включилась в разговор, выровнявшись на стуле: — Прости, право я не расслышала чётко, ты сказал “музыка”? Разве ты занимаешься музыкой? — Уф, госпожа, вы же подошли ко мне возле императорской филармонии. Я полагаю, что вы были на концерте, так? — Да, я была там, но какое это имеет отношение к тебе? — Госпожа, я вас не понимаю, — Пьер захлопал глазами, пытаясь найти в лице собеседницы понимание, — если вы были на концерте, значит вы должны были видеть меня и слышать моё произведение. Хотя, я могу допустить, что вы покинули зал до того, как игралась моя работа, она ведь была в самом конце. Слова Пьера словно взрывом подняли из глубин памяти все осколки картины, которая только сейчас сложилась полностью. Ошеломлённая Элизабет несколько секунд сидела неподвижно, всматриваясь в мужчину напротив. Начав испытывать удушье, женщина поняла, что у неё перехватило дыхание и она громко вдохнула. — Так это вы тот самый дирижёр?! — широко раскрыв глаза, спросила графиня. Растерянный Пьер не сразу нашёл, что ответить: — Да, я думал вам это известно. — И это ваша фантастическая композиция играла в конце? — Да, госпожа, моя. — Но я… Я… Прошу простить меня, я искренне прошу меня простить, вы превзошли все мои ожидания! — воскликнула графиня, не стесняясь своих эмоций, да так, что окружающие люди посмотрели в их сторону. — Элизабет, я право смущён и не понимаю вас. Теперь уже Пьер чувствовал себя страшно неуютно, желая скорее покинуть это заведение, да и город, наверное, тоже. — Право, я вас не признала, я всё не могла вспомнить, где же я слышала ваше имя, а это оказались вы! Я так счастлива, что этим великими композитором, который смог создать такой величественный шедевр, оказались вы! — О, госпожа, я думал, что вы ко мне подошли как раз из-за того, что узнали меня и лишь этим были заинтересованы. — О нет, Пьер, мой милый Пьер! Я к вам подошла, потому что заметила вас в расстроенных чувствах, вот и всё. Такие слова отдали в душу композитора тёплым дуновением, ему польстило то, что с ним решили познакомиться не из-за его деятельности, а просто так. Да и не чёрт-те кто, а сама графиня, ещё и не последнего сорта! — Я польщён, госпожа, вы так добры ко мне. — Успокойтесь, вы достойный человек! — Элизабет всё ещё испытывала эмоциональный подъём. — А вот скажите: почему вы убежали прямо перед своим произведением? Такая заминка смешная была. — Ох… Как бы вам это сказать?.. — неожиданный вопрос выбил Пьера из колеи. — Я… Я стесняюсь своих произведений, мне кажется, что сочиняю бездарные композиции и боюсь, что люди не примут их. — Но они же великолепные! Вы просто гений нашей эпохи. — Но вот если это и правда, то пусть, но я не могу ничего с собой поделать, когда мне нужно самому вести свои композиции: меня просто хватает ужас и сковывает сердце, я… боюсь. — О-о-о, ну Пьер, вы что, серьёзно? — с усмешкой спросила Элизабет и заметила, что композитор отвёл глаза в сторону, чтобы скрыть свой стыд во взгляде. — Оу-оу-оу, вы чего? Полно вам расстраиваться, не стоит оно того, вы просто невероятный, кто вам сказал такие глупости? Мужчина выдержал небольшую паузу и коротко произнёс: — Мой музыкальный преподаватель. На глазах Пьера проступили слёзы. Элизабет облокотилась на стол и взяла мужчину за руки, она почувствовала, как холодны его ладони. Холодные и влажные. — Да как он посмел вам такое сказать? Что он вообще себе думал, когда говорил такое ребёнку? — Я был не ребёнок, госпожа. Музыкой я интересовался ещё с детства, моя мать даже учила меня игре на рояле. Она любила петь романсы, у неё был красивый голос, она играла на арфе, а мой отец любил флейту. Да чего уж таить, у меня дома была оркестрина, моя любимая оркестрина, на которой я впервые услышал арию Цериланы, одного из известнейших композиторов прошлого столетия. Все в моём доме любили музыку, но… К сожалению, мой отец прагматик, он всегда думал, что музыка есть ни что иное, как приятное подспорье для собственного досуга. В возрасте девяти лет меня решили отдать в императорское училище правоведения – это закрытое мужское учебное заведение и музыкой там заниматься уже не получалось. — Но где же вы тогда услышали такие плохие слова про ваше творчество? — с искренним недоумением в голосе, спросила Элизабет. — Я мог заниматься музыкой только дома по выходным и для этого мой отец даже нанял преподавателя, с которым мы занимались каждое воскресение и иногда даже он меня брал с собой на концерты. Подумать только, мы играли с ним на клавишах в четыре руки! — подняв указательный палец, воскликнул мужчина. — Но, по окончанию училища, меня ждал неприятный удар. Я всегда хотел заниматься музыкой и высказал эту идею моему отцу. Он не стал мне отказывать, но решил сначала посоветоваться с моим наставником по музыке. Сразу о результатах разговора он не сообщил, но потом служанка мне дословно пересказала слова наставника, они звучали так: “У вашего сына музыкального таланта нет, играет он хорошо и техникой владеет, а вот таланта нет. Да и поздно ему уже начинать музыкальную карьеру – скоро ведь ему двадцать один.” Эти слова упали в моё сердце тяжёлым грузом. Я всё равно продолжил заниматься музыкой, но теперь, каждый раз выходя на сцену, я боюсь. В итоге, я не могу дирижировать собственные композиции, я даже в зале не могу находиться, когда их играют. Я боюсь реакции людей. — Но ведь это чудовищно с его стороны. — сдавленно проговорила Элизабет. — Может это и звучит чудовищно, но он же отвечал на вопрос моего отца. Мне бы он так не сказал и всё же, теперь меня это сильно тяготит. — Боже, Пьер, да вы что? Забудьте! Я ваша фанатка! Вы непревзойдённый композитор, у вас уже есть народное призвание! Поверьте мне, когда концерт закончился вашим произведением, весь зал стоя аплодировал вам минуты и минуты. — Вы так думаете? — застенчиво спросил мужчина. — Абсолютно! Вы восхищаете всех! Вам нужно сбросить душевные оковы и стать свободным, как я! Впервые за вечер Элизабет увидела на лице Пьера едва заметную, но по-настоящему искреннюю улыбку. — Благодарю вас, госпожа. Вы очень добры ко мне. Вновь оживлённая беседа продолжалась ещё долго. Воодушевлённая внезапным открытием, Элизабет заказала ещё еды и выпивки, самой дорогой, которая была в меню, а