Тогда я впервые в своей жизни признался в любви. Как мог, блядь, но сделал это. И потом поступками показывал, что мои слова не пиздёж. Каждый, сука, день доказывал, что люблю, защищал от всего мира и на руках носил.
— Обещай, что не предашь меня.
— Я никого не любил, кроме матери и сестры, но ты стала моим миром, Хрустальная девочка. Мне проще сдохнуть, чем сделать тебе больно. Уяснила?
— Я тебя тоже люблю, — перекрывает кислород ответным признанием.
— Повтори, — хрипло прошу в ответ.
— Я люблю тебя, Давид.
Оказалось, что она как раз пиздит. Врала в глаза столько времени, а главный вопрос: нахрена? Мстила? Да, наше знакомство было неудачным, я вёл себя как последний мудак, собственно, кем и являюсь. Но я исправил свои грехи, по отношению к ней я был сущим ангелом. Я не предал, как и обещал, а вот она…
— Запомни, сука, — выныриваю из мыслей, прожигая её убийственным взглядом. — Никогда не называй меня по имени! Поняла? — молчит, в сидение вжимается, глаза на мокром месте, вот-вот заплачет, да только меня это не берёт больше. — Поняла? — рявкаю на весь салон.
— Д-да, — бормочет в ответ, и я возвращаюсь к рулю, давая себе несколько секунд, чтобы дыхание выровнять.
— Мы едем домой, Хрустальная, — бросаю и завожу двигатель.
— Нет! — резко выкрикивает.
Медленно поворачиваю голову к ней, смеряю презрительным взглядом.
— Я не спрашивал, — хмыкаю, мысленно себя успокаивая.
Пиздец, как руки тянутся к её шее, с силой сжать и наблюдать за её болью.
— Давид…
— Рот закрой! — прерываю её. — Что я говорил минуту назад, блядь, — ору, заставляя её вздрогнуть.
— Прости, — шепчет и вытирает слёзы с бледных щёк. — Я поеду, куда скажешь, только позволь заехать домой. Мне нужно… попрощаться. Пожалуйста, — и эта сука смотрит на меня этими серо-голубыми глазами полными мольбы.
Сука! Сука! Сука!
Не смотри на меня так, дрянь!
— Обойдёшься, — бросаю и медленно трогаюсь с места.
— Паспорт! Мне нужно взять паспорт, — выкрикивает, подавшись вперёд.
Твою мать, блять!
— Пожалуйста, — контрольный.
— Пять минут, — бросаю, разворачиваю тачку и еду обратно в посёлок.
Глава 2 Он не заслуживает правды
Аля
Я знала, ждала что он приедет, даже приблизительно посчитала, в какой день, и морально готовилась к этой встрече, но недостаточно. А может это просто невозможно — подготовиться к неизвестному. Одно могла сказать с уверенностью — тёплых объятий не будет. Виновата перед ним, не отрицаю, но я не могла по-другому, и мне просто нужно об этом рассказать. Если поверит.
— Шевелись, — толкает меня к паспортному контролю.
Он так мчал по дороге в аэропорт, что я молила всех богов, чтобы мы доехали живыми и невредимыми. Боялась завести разговор в пути, не хотела отвлекать, чтобы не врезаться в дерево или, не дай господь, в другую машину. Мне категорически нельзя умереть, я просто не могу себе такое позволить.
— Давай поговорим, — прошу дрожащим голосом.
Я могла, конечно, сделать это там посреди лесополосы, но мне было страшно. Не готова открыть ему все карты, потому что не могу знать, что у него в голове и как он среагирует.
— Знаешь, как поступали с предателями в девяностых, — спрашивает отец Давида, прижав меня к стене в здании суда. — Лес, лопата, могила, — я знала, что он далеко не законопослушный гражданин, но чтобы угрожать девчонке, годившейся ему в дочери, в месте, где куча представителей власти, — просто сцена из какого-нибудь фильма. — За сына заживо закопаю, чтобы умирала медленно и в муках.
Мне очень хотелось крикнуть, что поздно он на защиту сына встал. Спросить хотела, где он был, когда пятнадцатилетний ребёнок жил в картонном доме под мостом. Напомнить, что его чадо выросло давно и, мало того, не нуждается ни в защите, ни тем более в деньгах своего родителя, которому он вообще не сдался. Но легко быть отцом, когда твоему мальчику уже двадцать семь лет, никаких бессонных ночей, подгузников и непонимания, что с этим всем делать.
Вот стоило ему не выкидывать маму Давида, не совать ей деньги на аборт и не отказываться от своего ребёнка, а через семнадцать лет одуматься. И то, если бы Давид не попал в полицию тогда, Тимур Айдарович, может, и не узнал бы никогда о его существовании.
Я в тот день и так была на грани обморока от напряжения и пережитого. Сначала Давид кричал, чтобы я бежала от него как можно дальше, едва ему приговор вынесли, потом отец его угрожал, и если с Давидом у меня были шансы поговорить, то Тимур Айдарович вряд ли стал бы церемониться со мной. У меня не было выхода, кроме как сбежать хотя бы из города, и слава богу, что приехала туда, где меня могли защитить от таких людей, как чета Грозных.