Вокруг было сумрачно оттого, что наступил вечер, и оттого, что небо закрывали рваные тучи.
Витька зажег в палатке свечу. Ее тут же задул ветер. Опять зажег, но ветер снова задул, хотя палатка была плотно закрыта. Даже мокрую ветер пронизывал ее насквозь.
Быстро стемнело. Витька лежал и думал, что делать. Ждать, что будет? Или что-то предпринять, не лежать сложа руки?
Но что он мог сделать со взбесившимся океаном? Волны грохотали сильнее, и вокруг в этом кромешном аду ничего уже не было видно.
Витька лежал в дрожащей палатке и думал, что первая же волна захлестнет яму и придется выскакивать из нее. А вторая или третья слизнет его в лиман, и тогда конец — течение вынесет под волны, а там не продержаться и нескольких минут.
И тут его осенило — есть выход! Он лихорадочно начал перебирать в темноте вещи, пока не нашел капроновую веревку. Как только вода попадет в яму, он выскочит из нее, заберется на триангуляционный знак, на эту трехметровую металлическую вышку, и привяжется к ней веревкой. «Найду ли только ее в темноте? Она где-то близко».
Уже совсем рядом послышался треск деревьев. Это вода добралась до бревен, которые валялись неподалеку, и сшибла их одно с другим. Как могли вода и ветер ломать полузамытые песком деревья, Витька не мог представить. Но он хорошо представлял, сколько в разбушевавшихся волнах болтается теперь деревьев. Ими был завален берег.
«Они перемолотят и меня и вышку, если только вода поднимется сюда», — со страхом подумал он и хотел высунуться из палатки — посмотреть, не разглядит ли в темноте белую пену. Может быть, узнает, близко ли вода. Но ветер ткнул его лицом в землю, и Витька опять убрался в палатку. Недаром «тайфун» в переводе с японского значит «ветер, который бьет».
«И шагу не сделать на таком ветру. Нечего и думать ни о какой вышке». Витька лежал ничком в палатке на дне ямы и ждал, что будет. Дарует судьба ему жизнь, или тут вот и кончатся все надежды. «Зачем было лезть сюда? Гераська же говорил: „В устье лиман не перейти“… И зачем все это? Если останусь жив, сразу назад, домой, только домой». В конце концов он уснул, измученный страхом и беспрерывным ревом ветра и волн…
Утром все, что было вечером и ночью, казалось страшным сном. Но усталость и мокрые нагромождения бревен поблизости от палатки говорили: это был не сон.
Океан отступил. Он уже не перехлестывал через косу, но все еще тупо, методично ударял и ударял в берег. Зеленоватая, похожая на пемзу, засохшая пена показывала границу, куда добиралась вода. Коса дымилась, как после пожара: сохли пропитанные водой песок и трава.
Витька пошел обратно. Там, где вода перехлестывала через косу, трава перепуталась с водорослями. Океан выбросил такой ворох стального троса, что не каждый грузовик мог бы его увезти.
Когда кончилась коса, Витька повернул в обход лимана. Гераська говорил, что где-то между лиманом и озером русло Кроноцкой разбивалось на рукава. А нельзя ли эти рукава перейти вброд? О том, что ночью клялся вернуться в поселок, Витька старался не вспоминать.
Вокруг лимана тянулся болотистый берег. Но Витька без особого труда вышел по нему к руслу реки Кроноцкой. Дальше, до самых гор, простиралась сухая тундра.
Течение широкой реки было сильным, кое-где на поверхность выбивали круги. Поодаль от лимана Витька рискнул бы переправиться на плоту, но вдали от берега океана не из чего было сделать плот: на сухой тундре ни деревьев, ни бревен. Оставалось только надеяться перейти рукава вброд.
Впереди, чуть в стороне от речного берега, были разбросаны по тундре ржавые консервные банки. Витька бегом заторопился к ним. Раньше он терпеть не мог разбросанных банок, а тут радовался им, потому что это были хоть какие-то следы людей. «Может, там есть тропинка, и она приведет к броду», — надеялся он.
Но никакой тропинки не было… Не было и консервных банок. Это грибы-красноголовики торчали на сухой тундре.
…Не все протоки были одинаковыми по силе. Но та, по которой шло больше всего воды, заставила Витьку поколебаться: «Стоит пытаться переходить ее или, может, все-таки вернуться?»
Он зашел в воду. До этого всегда искал брод без поняги. Потом возвращался за ней. И получалось, что каждый раз он переходил реку трижды. Но эту реку, он чувствовал, трижды ему не перейти. Зашел в воду сразу с тяжелой понягой и ружьем за спиной.
Река неистовствовала. Вода стремительно проскакивала участок, который был мельче основного русла. По берегам болтались клочья дерна и хлопали по воде. Подмытый ивовый куст упал в реку, но корнями еще держался за берег. Вода причесала, пригладила его так, что все сучки ровненько вытянулись вдоль берега.