Гераська вернулся потемну. В палатке горела свечка, потрескивали в печурке дрова.
Есть ароматную дымящуюся уху деревянной ложкой было особенно приятно. Да еще в теплой, уютной палатке. Витька научился топить железную печку так, чтобы она не раскалялась добела всего на несколько минут, а долго нежарко горела. А раньше свечки сразу же «падали в обморок», когда он затапливал в избушке железную печку. Дрова вспыхнут — непомерная жара, прогорят — холод, чуть ли не мороз. Вся хитрость оказалась в том, что надо класть в железную печку не только сухие, но обязательно и сырые дрова. Тогда горят они ровно и долго. С удовольствием пили чай. Гераська брал сахар кривыми, покусанными медведем пальцами. Прошло уже порядочно времени, а Витька никак не мог привыкнуть к Гераськиным шрамам.
Яркая луна пробилась в щель между брезентовыми створками и перечеркнула желтый свет палатки голубой полоской.
Витька накинул телогрейку и вышел из палатки. Зелеными искрами поблескивал снег. Собаки бродили по плотному сугробу рядом с синими тенями. Неподалеку дерево со сломанной вершиной вознесло вверх сук, будто предупредительно подняло руку, заставляя прислушаться к дикой тишине. Зеленоватые от лунного света горы словно висели в серебристом воздухе.
На снегу морозились пойманные собаками кижучи. По ручью, шлепая по воде лапами, гонялся за рыбой Завхоз. От ручья шел к палатке Нептун. Чук и Гек, как почетный караул, вышагивали по бокам. Нептун нес в пасти большого тяжелого кижуча. Подойдя к палатке, Нептун положил добычу на снег и лег спать. Чук и Гек подошли к Витьке. Он запустил пальцы в их мягкую шерсть и потрепал. Собаки стали отпрыгивать, явно предлагая поиграть. Витька чуть присел, хлопнул в ладоши, и собаки кинулись к нему, легонько прихватывая зубами Витькины руки.
Витька вернулся в палатку и стал убирать посуду после ужина. Продукты сложил в мешок и, как велел Гераська, подвесил к перекладине под крышей палатки.
Снаружи донесся шум собачьей стычки и обиженный лай Завхоза.
Оказалось, Рябый отнял у него рыбину. Завхоз наловил целую кучу, но все таскал и таскал из ручья. Другие собаки поймали по штуке, по две и уснули возле своей добычи. А Завхоз как будто отрабатывал свое прозвище — таскал и таскал рыбу, пока Рябый не вырвал у него из пасти кижуча.
— Вот чудные, — сказал Витька, завязывая палатку. — Один зачем-то целую кучу рыбы натаскал, а другому лень до ручья дойти, из пасти вырвал.
— Рябый, что ли? — спросил Гераська. — Как есть ненормальный.
— Почему? — недоверчиво спросил Витька.
— Был тут охотник один, — начал рассказывать Гераська, — он Рябого вырастил, а сам, случись, помер… От сердца… Не от сердца, правда, — от чая. Перед концом по сорок пачек в тайгу брал. Как котелок вскипятит, сразу пачку туда. Видать, от этого и помер… Рябый с кладбища неделю не приходил. Так и стал бездомным. Он еще там, на кладбище, тронулся. Замечаешь, собаки его не любят. Никаких правил не признает. Хочет, дворняжку возле ее родного дома разорвет, хочет — за зад схватит, когда обнюхиваются. Это по их законам никак нельзя. А ему все можно. Ты поосторожней с ним — темнота у него в глазах.
Дрова прогорели, но в оленьих кукулях было тепло.
Утром, едва развиднелось, вышли в тайгу проверять капканы и ставить новые, которые Гераська не успел поставить накануне. В тайге ни ветерка, никаких звуков. Только негромко шоркали подбитые нерпой лыжи. Впереди в утренних сумерках двигались между редкими деревьями два темных пятна. Витька настороженно смотрел и не мог понять, кто это.
— Ишь, — прошептал Гераська, — как индюки бегут, не взлетают.
— Да кто это?
— Глухари… Далековато, — сказал Гераська, а сам поднял ружье и выстрелил.
Одно пятно осталось на месте. Подошли. Гераська подержал глухаря в руках, подивился, что на таком расстоянии достало ружье. Положил птицу на снег и шагами стал измерять, сколько до нее было. На подбитых нерпичьей шкурой лыжах можно идти, не скользя, обычным шагом. Вдвоем нашли место, откуда стрелял. Насчитали девяносто четыре шага. Вернулись назад, к глухарю… А его нет. Отлежался, опомнился от контузии — и улетел.
— Так и надо, — проговорил наконец Гераська. — Если за столько шагов сбивать, никакой дичи не будет.
Когда совсем рассвело, наткнулись на свежий след соболя. Но он оборвался чуть приметной норкой: зверек ушел под снег, в заросли кедрового стланика. Там он будет шнырять в прогалах между веток, искать уцелевшие кедровые шишки, ловить полевок.