В тот же день к избушке на Горячих ключах, из которой ушли лесорубы, направилась собачья упряжка. Витька нетерпеливо погонял собак, следил, чтобы каждая тянула в упор. Рядом с ним на нарте дремал Гераська, а позади — одетый в тулуп Сергей Николаевич. Главной его заботой было — не упасть. Он не привык к такому транспорту и при каждом толчке впивался руками в края нарты.
Собаки быстро домчали до ключей. Их наскоро привязали возле избушки, а сами пошли в конец просеки, где лесник видел медведя. След нашли сразу. Широкий шаг говорил о том, что медведь крупный, а узкая борозда следа — что зверь исхудалый, тощий. Сыпучий снег скрывал отпечатки лап. След был вчерашний, но Гераська на всякий случай снял с плеча ружье и пошел рядом со следом. Витьке и Сергею Николаевичу велел идти шагах в пятнадцати по сторонам. Внимательно оглядывали все валежины и впереди и сбоку: медведь мог сделать петлю и затаиться недалеко от следа.
Повернули в распадок, но и там зверя не нашли. После неудачных поисков вернулись в избушку. А ночью Гераське пришлось срочно везти Сергея Николаевича обратно: стало плохо с сердцем.
Витька остался в избушке и утром пошел искать шатуна один.
«Надо же посмотреть, что он делает в зимней тайге? И почему стал шатуном?.. Стреляю не хуже Гераськи, — думал Витька, — и места эти еще летом облазил… За явится шатун в поселок, наломает там дров. Из-за него потом всех медведей в округе перестреляют».
Утро было искристое, солнечное. На западе вздымались бурые скалы, пестрые от пятен снега, а на востоке каменноберезовая тайга бороздами распадков спускалась к притуманненому вдали океану, не замерзающему в этих местах круглый год.
Неподалеку Витька увидел, как северный олень переходил распадок. Против света он казался обведенным золотой каймой. Олень шел спорым, размеренным шагом — при ходьбе он всегда опирается сразу на три ноги, потому и не проваливается в снег.
Витька дал ему спокойно уйти из распадка и чуть оттолкнулся. Лыжи плавно заскользили вниз.
Из-под наклонной березки, взрыв задними лапами снег, выскочил заяц. Лениво отпрыгал вверх по откосу и сел, глядя на Витьку черным немигающим глазом.
Ровного места в камчатской тайге почти не увидишь. Путь по распадкам то вверх, то вниз — обычное дело.
Белый вулкан выделялся на небе, как будто на синей обложке школьной тетрадки приклеили треугольник белой бумаги. Справа океан зеленой горой уходил в небо. Все было бы похоже на туристскую прогулку, если бы не борозда в снегу — след шатуна. Может, на другом конце ее чья-то смерть… Витька снял с плеча ружье, взял в руки. Медведь мог вернуться по своему следу.
Из распадка, не выбирая удобного места, шатун полез вверх напрямую, но видно было — не одолел крутого подъема, сполз вниз, оставил на откосе глубокую, до бурых камней, полосу. Прошел там, где склон поотложе, и выбрался наверх.
В другом распадке след его вдруг пропал.
В скругленных ветром снежных берегах черными изгибами бежал ручей. Мелкая, сжатая холодом вода прыгала по камням. Медведь, оказалось, зашел в ручей. По заходу было видно — направился вверх… Долго шел по ручью. Витька даже засомневался, не обманул ли медведь: «Может, направился вверх, а потом развернулся в воде и ушел назад? Почему он зашел в ручей? Прячет следы или просто вода теплее снега и греет лапы? И что ему делать в горах? Зачем он туда идет?»
Над головой время от времени пролетали вороны.
Наконец медведь вышел из ручья. Снег у самой воды был плотным, и на нем черной грязью отпечатались следы. Ширина лапы — восемнадцать сантиметров. Витьке стало не по себе. Зверь был большой… Пошел по его следам помедленней, чаще стал поглядывать по сторонам. Следы как будто были знакомые. Где-то он уже рисовал такие. Но где — не мог вспомнить. Надо было разобраться дома по картотеке.
Медведь шел к заметному издали пятачку… Но ом опоздал. Площадка была утоптана волчьими лапами. Волки раньше его по полету ворон нашли падаль и сожрали все. Только по клочьям оленьей шерсти можно было понять, над кем пировали.
Медведь поскреб когтями плотный снег, прошелся полукругом за площадкой, разогнал ворон, все-таки умыкнувших кое-что у волков, перевалил в другой распадок и по нему побрел назад. Временами он ложился на снег — отдыхал. Грудь оставила в снегу узкий глубокий желоб. По нему, по отпечаткам острых локтей зверя представлялось, каким он был тощим. Лежал, видно, долго: снег под ним застекленел, кое-где впаялись темно-рыжие шерстинки.