А я, в темноте небытия, даже не подозревала, что стала жертвой не только его рук, но и его страшного, криминального таланта. И что эта ложь, этот спектакль, окажется прочнее любой правды.
Я проснулась. Вернее, не проснулась — сознание всплыло из густой, чёрной трясины, в которой не было ни сна, ни мыслей, ни времени.
Всюду была тьма. Не ночная, не уютная — абсолютная. Даже крошечного лучика от щели в двери. Я лежала и смотрела в эту темноту, пока глаза не начали прорезать в ней смутные контуры: тень потолка, силуэт стула.
Потом я попыталась повернуть голову. Шея ответила тупой, далёкой болью, как сигнал из другого тела. И тогда я увидела их. Трубки. Провода. Датчики, прилепленные к груди и рукам. Они вились вокруг меня, уходя в темноту, к тихо жужжащим и мигающим аппаратам.
Первая мысль была детской, вычитанной в страшных книжках: Ад. Я попала в ад. Я варюсь на дне самого страшного котла, а эти шланги — щупальца демонов, которые высасывают из меня остатки души, чтобы приготовить трапезу для Сатаны. И мне было всё равно.
Это было самое страшное. Я ничего не чувствовала.
Ни боли — хотя тело, должно быть, было сплошным синяком. Ни страха. Ни злости на отца. Ни отчаяния от предательства. Ничего. Пустота. Будто душу выскребли до скрипа костей, оставив только холодную, безжизненную оболочку.
Внутри было лишь одно — тупое, тяжёлое, как свинцовая плита, чувство принятия. Оно вдавилось в меня, разрывая последние связи с надеждой, превращая кости в крошево, а плоть — в прах. Я всё поняла.
Меня не спасли. Не спасут. Я была не в больнице, а в морге для ещё дышащих. Я наблюдала за своим телом со стороны, как за чужой, сломанной куклой.
Ты мертва, Лена Самойлова, — прошептал изнутри чей-то голос, похожий на мой, но лишённый всего живого. Они все видели. И все поверили ему. Никто не придёт. Никто не поможет. Ты уже никому не нужна. Даже себе.
И в этой полной, окончательной тишине души мне стало почти спокойно. Мёртвым ведь не больно. И не страшно. Просто... темно и пусто.
Дверь скрипнула, и в комнату вошла высокая, громоздкая тень, заслонив собой скупой свет из коридора.
«Здравствуй, Вельзевул», — мысленно, без эмоций, поприветствовала я повелителя этого ада. Попыталась сделать глубокий вдох, чтобы что-то сказать, и вместо этого тяжело застонала. Лёгкие внутри горели синим пламенем, будто во мне тихо, без гриба, взорвалась атомная бомба. Я была как четвёртый блок — разрушенная, фонившая тишиной, и ликвидаторов рядом не было.
Где-то на краю сознания, поверх шипения в ушах, я услышала голос. Мужской. Нежный, бархатный, с мягким, певучим армянским акцентом.
— Ну что ты, моя хорошая? — Большая, тёплая и шершавая ладонь легла мне на лоб, а затем принялась гладить по волосам, как мама в редкие спокойные минуты. — Грудка болит?
Щёлкнул выключатель. Несколько маломощных лампочек загорелись, разгоняя тьму и освещая того, кто говорил.
Совсем молодой врач, лет двадцати пяти, приятной наружности. Чёрные, как арабская ночь, глаза смотрели на меня с таким участием, что в них хотелось утонуть. Лёгкая щетина, пухлые губы, растянувшиеся в радостной, солнечной улыбке.
Я кивнула в ответ на его вопрос, не в силах выговорить слово.
— Бо-лит, — хрипнула я, и звук собственного голоса испугал меня — он был чужим, разбитым.
Мужчиной, тем более врачом, его было сложно назвать. Он выглядел чуть старше Саньки Донцова, которому вот-вот стукнет пятнадцать. Максимум — интерн. Но в его улыбке была такая беззащитная, ясная доброта, что у меня сердце сжалось. Так улыбался только Артём. Тот, детский, из песка и подснежников.
— Знаю, зайчик, — сказал он, и его улыбка стала ещё теплее. — Меня зовут Рафаэль Ашотович. Но ты можешь звать меня просто Рафик, Леночка.
Он присел на стул у койки, поправив белоснежный, чуть помятый халат. В этот момент он казался не врачом, а ангелом. Ангелом в белом халате, явившимся в мой личный ад.
И от этой мысли мне стало вдруг горько и обидно. Я даже чуть расстроилась, что не умерла. Ведь если я жива — это значит, что всё продолжится. Придётся терпеть, врать, бояться. А может... плюнуть на всё и рассказать Рафику, кто это со мной сделал? Нет. Сразу отрезала я сама себя. Отца посадят. Мать одна меня не прокормит — меня отправят в детский дом. И я никогда больше не увижу Тёму. Цена правды была неподъёмной.
— Очень приятно, — просипела я, пытаясь приподняться на локтях. Острая боль в боку заставила меня задохнуться.
— Куда собралась, силачка ?— улыбнулся Рафик, осторожно, но твёрдо удерживая меня за плечо. Он взял пульт и поднял спинку койки, пока я не оказалась в полусидячем положении. — Вот так. Никаких резких движений. Ты у нас серьёзно пострадала.