Только теперь, с новым углом обзора, я увидела на себе не только датчики. От ребер к плечу тянулась широкая, тугая повязка, скрывающая под собой что-то массивное и недвижимое.
— Что... что со мной случилось? — шёпотом выдохнула я, наконец задав самый главный вопрос, и мой взгляд, полный недоумения и детского страха, утонул в его тёплых, тёмных глазах.
Врач — Рафик — горестно вздохнул. В его тёмных глазах мелькнуло что-то неуловимое: знание, которое тяжелее, чем говорит его голос.
— Ты упала с лестницы, милая. Неудачно. И твои рёбра пострадали. Легкое тоже. Там скопилась жидкость, кровь.
Он говорил медленно, подбирая простые слова, будто объяснял ребёнку. Его палец осторожно, почти не касаясь, провёл по краю жёсткой повязки.
— Мы сделали тебе несложную операцию, вставили маленькую трубочку вот тут, убрали всю водичку и зашили. Сейчас всё хорошо. Главное — тебе нужно отдыхать, набираться сил, — выдохнул он, переводя взгляд на мою историю болезни, лежащую в ногах койки. Толстая папка. Для падения с лестницы.
С лестницы.
Эти слова отозвались во мне не правдой, а эхом. Эхом его крика, стука тела о ступени, которое он сам и организовал. Врач повторял легенду, даже не подозревая, что вкладывает в мои уши не диагноз, а приговор о всеобщем доверии к тому человеку. Легенда была уже официальной. Её уже оформили в бумаги.
— Родители... приехали? — прошептала я, снова закусывая щёку изнутри. Старый ритуал. На этот раз не чтобы терпеть боль, а чтобы сдержать дрожь в голосе и не задать главный вопрос: А он здесь? Он приходил?
Рафик мягко покачал головой.
— Ты только очнулась, маленькая. Сейчас ещё очень рано. Через пару часов, когда совсем рассветёт, позвоню маме и папе, хорошо? — его голос был тёплым одеялом, которым он пытался меня укрыть.
Он взял мою руку — холодную, в синяках — и начал мерять давление. Привычные действия: стетоскоп, накачивающаяся манжета, тишина, пока он слушал. Я ждала, затаив дыхание, пока он не снимет все эти приспособления.
— Хорошо, — вытолкнула я наконец, когда он записал что-то в карту.
Одно слово. Согласие. Капитуляция. Да, позвоните им. Да, сыграем в эту игру. Да, я упала с лестницы.
Когда он вышел, оставив дверь приоткрытой, и в палату потянулась бледная полоса света из коридора, я повернула голову к окну. За стеклом была непроглядная зимняя темень. Рассвета не было видно. Была только долгая, бесконечная ночь, в которой мне предстояло теперь жить с этой официальной, аккуратно записанной в карту ложью. Её звали «падение с лестницы». А моё имя было теперь — «потерпевшая в несчастном случае». Никто не назовёт вещи их настоящими именами: «палач» и «жертва».
Я никогда не хотела быть жертвой. Никогда. Никто не хочет. Я не хотела доставлять этому монстру удовольствия своим покорным страданием. Нет. Никогда. И тот случай на лестнице был последним. Последним разом, когда он смог доминировать, вселять ужас, ломать. Что-то внутри, в самой глубине, где пряталась та самая, самая-самая девочка, затвердело в непоколебимое решение: хватит.
Через несколько дней ко мне зашёл Артём. Странно, что мать только передачки таскала в регистратуру, сама ни разу не поднялась. Да и мне было, честно говоря, всё равно. Родителей мне в те дни заменили врачи. Вернее, два интерна — Рафик и Алсу.
Рафик Ашотович, приехавший из Еревана, выпускник Пироговки, с тёплыми руками и улыбкой, от которой щемило сердце. И Алсу — переехавшая из Казани, выпускница Сеченовского университета, торакальный хирург с поразительно большими голубыми глазами, которые она подчёркивала очками в круглой оправе. Вечерами они читали сказки всей палате, а утром, пока брали кровь или ставили капельницы, рассказывали о себе, о далёких городах, о том, почему решили помогать детям. Они были моей новой, временной, но такой искренней семьёй. В их присутствии мир снова обретал краски и запахи — не крови и страха, а лекарств, яблок и чистых простыней.
Артём пришёл днём, когда палату заливало скупое зимнее солнце. Он молча уселся на стульчик, достал из целлофанового пакета мандарины и начал чистить, аккуратно разделяя оранжевые дольки и кладя их мне в ладонь.
— Алёнка Семёнова предложила на 23 февраля танец станцевать, представляешь? — возмущённо начал он, как будто мы виделись вчера, а не несколько кровавых дней назад.
Я поспешно проглотила сочную, сладкую дольку.
— А ты не хочешь? — не поняла я.
— Нет, конечно! — пискнул он, на мгновение становясь похожим на обиженного котёнка. — Я предложил лучше ничего не делать.