Я лишь вздохнула. Как же хорошо, что всё здесь, в этой комнате, было просто.
— Мы можем песню сыграть... Например, «Комбат»? — осторожно предложила я.
Артём послушно закивал, его тёмные глаза оживились.
— Я буду играть, а ты петь, — тут же распределил он роли.
Я возмущённо ахнула:
— Не буду я петь.
— Почему? — он не отставал, взяв меня за руку выше повязки, там, где не было синяков. — Ты очень красиво поёшь.
Его пальцы были тёплыми. И в его улыбке, в которой поблёскивал первый выпавший коренной зуб, не было ни капли жалости. Была только уверенность. Та самая, детская, несокрушимая уверенность в том, что всё будет как прежде.
— Не льсти, — усмехнулась я, но сердце ёкнуло.
В его приходе, в этих мандаринах, в споре о школьном концерте была невероятная, исцеляющая нормальность. Он был мостом обратно в жизнь. В ту жизнь, где есть место дурости, спорам и песням под гитару. И глядя на его сосредоточенное лицо, я впервые за долгие дни подумала, что, возможно, не всё потеряно. Возможно, «последний раз» действительно был последним. А впереди, как эти оранжевые дольки в моей ладони, лежали кусочки будущего, которое мне предстояло собрать заново. Уже без страха. Уже по своим правилам.
Я просто друг
POV: Артём
Ёлочка списывала с доски формулу, наматывая на палец прядь волос цвета горького шоколада. Я смотрел не на доску, а на неё, и в голове крутилась одна мысль: зачем она так оделась? Это был вызов. Всем. И мне в первую очередь.
— Донцов, немедленно к доске! — рявкнул наш физик, которого все за глаза звали Толик-алкоголик. — А ты, Самойлова, чего уставилась? Пятнадцать только исполнилось — так уже ноги раздвигаешь? Ты как оделась?! В школу или на панель?!
Его седые брови поползли вверх домиком. По классу пронёсся гул: кто-то хихикал, кто-то откровенно пялился на Лену. В моей груди что-то ёкнуло, а потом начало разгораться — тихий, ядовитый вулкан. Глаза налились кровью, когда я поймал голодные взгляды пацанов на моей Ёлочке.
Она сидела, выпрямив спину, в белой блузке (слишком тонкой), чёрной вельветовой юбке (слишком узкой) и велюровых туфлях. А её волосы… Утром я назвал эти новые кудри «баранками», за что получил сумкой по голове. Наша дружба давно строилась на этом — на тычках, подначках и притворной ненависти. Так было проще. Так было безопаснее.
Я резко встал, задев парту, и пошёл к доске.
— Не говорите так про неё, — буркнул я, забирая мел из рук учителя. Голос прозвучал хрипло и грубее, чем я хотел. — И она выглядит нормально.
По классу прокатилась волна улюлюканья и свиста.
— Донцов себе самую фартовую застолбил! — крикнул кто-то с задней парты.
— В мышеловы заделался, — поддержал другой.
Я так сильно сжал мел, что он хрустнул и рассыпался у меня в пальцах.
— Фи, я думала, он свободен, — разочарованно вздохнула чей-то девичий голос.
Толик молчал. Но ненадолго. Я поднял на него глаза и увидел, как его лицо из бледного стало багровым. Корни седых кудрявых волос покрылись влагой. Он сдёрнул с носа круглые очки.
— Вон! Оба! — выкрикнул он, швырнув учебник об пол так, что тот шлёпнулся с душераздирающим звуком.
Я лишь пожал плечами, сделав вид, что мне всё равно, и бросил остатки мела в коробку.
— Не очень-то и хотелось, — пробормотал я.
Подошёл к нашей парте, взял Лену за локоть — под рукавом блузки кожа была горячей.
— Пошли, — коротко бросил я, отпуская её.
Она молча встала, собрала учебники, и мы вышли под аккомпанемент хихиканья и выкриков. В коридоре было тихо и пусто. Мы прошли несколько шагов, и только когда дверь класса закрылась, я позволил себе выдохнуть. Глаза ещё горели, в ушах стоял звон. Я посмотрел на неё — она шла, уткнувшись взглядом в пол, но подбородок был поднят. Все та же дерзкая, неуязвимая Ёлочка. Но я-то знал, что это просто панцирь. И в тот момент мне вдруг дико захотелось не спорить с ней, а... нет, даже думать об этом было нельзя. Так что я просто толкнул её плечом.
— Чего скисла, Ёлка? — усмехнулся я, пытаясь поймать её взгляд. Она смотрела куда-то в пол, стиснув челюсти.
— Я тебе нос сломаю! — пискнула она, толкая меня плечом в ответ, но уже без прежней злости. — Пара обеспечена из-за одного придурка, — обиженно выдохнула она. — И меня зовут Е-ЛЯ! Запомни, наконец!
Она плюхнулась на старую деревянную лавку у кабинета литературы, будто все силы её покинули.
— Я защищал твою честь, — уселся я рядом, невзначай положив руку на спинку лавки позади неё. — Разве я не заслужил хотя бы «спасибо»?