— Ты у нас Дантес что ли? Стреляться с Толиком собрался? Он тебе причиндалы отстрелит за такую дерзость, — закатила она глаза, но в уголках губ заплясали предательские ямочки.
— Я больше по Александру Сергеевичу, — парировал я, начиная привычную игру. — Ну, знаешь… Пишу стихи о любви, умираю от любви… Как там…
Я нарочно задумался, почесывая подбородок, хотя строчки вертелись на языке с самого утра.
— А! Вспомнил! — воскликнул я с фальшивой торжественностью. — Заметался пожар голубой, позабылись родимые дали. В первый раз запел про любовь, в первый раз отрекаюсь скандалить…
Я выдал это с пафосом, смотря на неё в упор. Моё первое, самое нелепое и искреннее признание в больных, путаных чувствах — завёрнутое в шутку, как в броню.
Лена тихо захихикала, и этот звук был для меня дороже любой похвалы.
— Это Есенин, дурила, — срезала она, но в её глазах вспыхнул азарт. — Пушкин — это: «Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать?..»
И она начала читать. Тихо, почти шёпотом, но с такой пронзительной, не по-школьничьи глубокой интонацией, что у меня перехватило дыхание. Она знала наизусть это целое письмо Татьяны. Слова о несчастной доле, о надежде, о том, чтобы просто видеть и слышать, лились ровно и печально. Она читала, глядя куда-то поверх моей головы, а я не мог отвести от неё взгляда. В этот момент она не была дерзкой Ёлкой или обиженной одноклассницей. Она была той самой девочкой из песочницы, только теперь — с глазами, полными такой тоски и ума, что мне стало страшно.
Она закончила на словах «…И день и ночь до новой встречи». В коридоре повисла тишина, нарушаемая только гулким эхом из соседнего класса.
Я сидел, оглушённый. Не стихами — их смысл доходил обрывками. А её голосом. Её знанием. Её способностью вот так, враз, перенестись из вонючего школьного коридора в мир большой литературы и больших чувств.
— Вот видишь, — наконец выдавил я, пытаясь вернуть нашей беседе лёгкость, но голос подвёл, став сиплым. — Я бы в жизни не вызубрил. А ты… ты целые поэмы помнишь.
Она молча пожала плечами, и в этом жесте было что-то беззащитное.
— Так что, — я сделал глоток воздуха, — спасибо за спасение моей репутации. Оказалось, я не Дантес и не Пушкин. Я просто парень, который не даёт старорежимным алкоголикам оскорблять… своих одноклассниц.
Я чуть не сказал «тебя». Но вовремя остановился. Потому что «тебя» для меня уже значило слишком много. А слова «своих одноклассниц» звучали как самое жалкое и трусливое предательство тех чувств, что бушевали у меня внутри. Но сказать праву я был не готов. Не сейчас. Не здесь. Не когда она только что прочитала мне про «презренье» и «несчастную долю».
Я — трусливый придурок, который не может выговорить три простых слова: «Я люблю тебя». Хотя даже они были бы жалкой пародией на то, что творилось у меня внутри. Какая «любовь»? Я был ослеплён своей больной, всепоглощающей одержимостью.
Я не знал, почему любил Ёлочку. Не помнил, когда начал. Эти вопросы меня не парили. Она была в моей жизни ровно столько, сколько я себя помнил. Вторая женщина после мамы — в хронологическом порядке. Но по степени важности… Лена занимала в моём сердце особое место. Вернее, не место — всё место. Весь этот орган бился только для неё.
Она была моим личным наркотиком. Когда я думал о ней — а думал я постоянно, — весь остальной ад моей жизни отступал. Постоянные драки во дворе (где я всегда лез на рожон, чтобы доказать, что я не слабак). Изнасилование братом в детстве (это слово я даже мысленно выговаривал с трудом, заменяя его на «тот случай»). Вечные ругани с учителями и родителями. Всё это тупо отходило на второй план, превращалось в назойливый, но тихий фон.
Но это «второе»… оно никуда не девалось. Оно постоянно тлело где-то в глубине черепа, подспудно, как радиационный фон в зоне отчуждения. Я считал, что сказать об этом — вслух, кому-то, даже ей — значит признать свою тотальную беспомощность. Признать, что я слабак, который не смог дать отпор.
Да, мне было десять лет.
Да, я был в два раза меньше Саньки.
Да, я был под кайфом от какой-то дряни, которую он мне вколол «для смеха».
Да, я был связан его же ремнём.
Да, я был таким же трусом, как и мой кошмар, только в меньшей степени и масштабе.
Все эти «да» не были оправданием в моих глазах. Они были лишь констатацией факта моей неполноценности. Поэтому я выстроил из себя другого. Надменного, дерзкого, язвительного парня, который всех ненавидит и ни в ком не нуждается. И Лена, моя Ёлочка, стала одновременно и смыслом этой конструкции, и её главной угрозой. Потому что она одна могла разрушить всё одним взглядом. Одним вопросом. Одной прочитанной строчкой Пушкина.