Любить её — значило признать, что во мне ещё есть что-то живое, что-то, что можно ранить. А я поклялся себе, что больше никогда. Никогда не буду уязвим. Поэтому я «любил» её как умел: через драки, через подначки, через злобную опеку и через тиранию. Я сделал её своей единственной связью с человечностью и в то же время — главной жертвой своего неумения быть человеком. Я был её защитником и её тюремщиком. И хуже всего то, что я не видел между этим разницы.
Я сумасшедший? Да, однозначно. И главное доказательство этого сидело рядом, а моя рука, будто сама по себе, лежала у неё на предплечье.
Лена резко дёрнулась, и я встретился с её взглядом. Она косилась на мои пальцы, будто они были раскалённым железом. Вместо того чтобы убрать руку, я, наоборот, подтянул её чуть ближе к себе, чувствуя, как под тонкой тканью блузки пробежала дрожь.
— Тебе не холодно? Ты вся в мурашках, — сказал я, до сих пор помня, как при минусовой температуре синели не только её уши, но и ступни. За окном стоял февраль, а наша школа, как всегда, экономила на отоплении.
Ёлочка покачала головой, но не отстранилась.
— Ага, замёрзла, — она хихикнула, но в глазах было напряжение. — А ты примерз. Если не уберёшь руку — снова отца моего вызовут, — пригубила она своим главным козырем.
Она была шулером. Я это знал, но доказать не мог — против этого аргумента не работала никакая логика.
— Только не батя… — я сделал вид, что мне страшно, и тяжко вздохнул. — Моя психика не выдержит ещё одного интеллектуального избиения.
— Дядя Лёша тебя бьёт?! — она встрепенулась так резко, будто её током ударило. В её глазах был сложный замес — вспышка паники, боль, безграничное беспокойство и та самая нежность, которую она никогда не признавала. Это длилось долю секунды, но я увидел. И от неожиданности, от этой её мгновенной, абсолютно искренней готовности вступиться за меня, меня охватил приступ какого-то истерического, нервного смеха.
— Нет… — я успокоил её, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Батя — никогда.
Отец меня никогда не бил. Ну, если не считать того раза в детстве, когда я разбил горшок с его любимыми розами для мамы. Тогда был ремень. Но это было справедливо, почти по делу — я нарушил железное правило. Это не имело ничего общего с тем систематическим, беспричинным ужасом, который читался в её глазах каждый раз при упоминании её отца.
Она выдохнула, и её плечи немного опустились. Казалось, она даже разочаровалась. Или, может, облегчилась? Сложно было понять. Но в этом мгновенном диалоге мы снова оказались по разные стороны пропасти. Её мир был населён настоящими монстрами, которые оставляли синяки и шрамы. Мой — условными, которые оставляли лишь чувство вины и неловкие нотации за чаем. Я мог шутить про «интеллектуальное избиение», потому что не знал, каково это — когда твои же рёбра становятся щитом от родительской злобы. А она… она моментально поверила в самое худшее, потому что её реальность постоянно подтверждала: да, отцы бьют. Да, это норма. И её мгновенная, жуткая тревога за меня была самой страшной иллюстрацией этой разницы.
Я убрал руку с её предплечья. Внезапно это прикосновение стало казаться мне не проявлением заботы, а кощунством. Я играл в опасные игры, используя её боль как часть нашего флирта, и только что получил жёсткое напоминание, что за её колючками — настоящие, незаживающие раны.
— Ладно, — сказал я, вставая. — Пойду, наверное, домой. Завтра увидимся.
Она кивнула, уже снова отстранённая, уставившись в окно на февральскую мглу.
Я ушёл, оставив её одну на холодной лавке, с тяжёлым осознанием: мы живём в параллельных вселенных. И моя одержимость ею — это, возможно, попытка безумца пробиться сквозь стекло, которое разделяет ад и просто несчастливое детство. Или наоборот.
***
Я стоял на улице и ловил снежинки ртом. Они таяли на языке, напоминая о каком-то другом, невинном времени. Двадцать минут назад мне исполнилось шестнадцать. И это была моя первая официальная гулянка до полуночи — точнее, уже далеко за полночь.
Мы засели на хате у Димаса. Пацаны притащили алкашку и баб. Я сначала сторонился, пил пиво из банки, делая вид, что мне интересно. А потом… потом пошло-поехало. Испробовал всё, что было в доме Шкурапова: пиво, вино, какую-то жгучую настойку, водку. Цель была проста — допиться до состояния здорового пофигизма. Чтобы на всё было откровенно похер. На мою жизнь. На невзаимную любовь. На сегодняшнюю «круглую» дату, которая почему-то казалась не праздником, а годовщиной какого-то внутреннего надлома.