Я был настолько беспечен, пьян и зол на весь мир, что перецеловал всех девчонок на тусовке. А потом… не помню, с кем конкретно лишился девственности. Но в голове, под мутным алкогольным вуалем, представлял одну. Одну-единственную. Мою девочку.
Мой фантомный образ сначала осторожно гладил меня по бедру, завлекая. Потом, когда Тимка достал гитару и завыл хриплым голосом «Затонула Атлантида, рухнул Третий Рим…», она пересела ко мне на колени. Я гладил её шелковистые волосы (цвета горького шоколада), её щёки, губы, уши — те самые, которые она ненавидела за то, что они чуть торчали. А мне они всегда нравились. Делали её похожей на эльфийскую принцессу из тех книг, что мы читали в детстве.
А потом кукуха окончательно отлетела в дальние края. Возвращалась обратно обрывками, когда я услышал писклявый, слишком высокий и фальшивый голос:
— Как ты меня назвал?
Я выплыл из своих галлюцинаций и увидел перед собой белокурую девушку с наведёнными ресницами, явно старше меня. Её губы были в липкой помаде, а взгляд — пустой. Это был не мой эльф. Это была чужая. И тогда, натянув джинсы, я попёрся на кухню и начал бухать в одиночестве, пытаясь затопить в водке это чувство тошнотворного предательства — по отношению к ней, к себе, ко всему.
Даже сейчас, спустя всего пару часов, я ничего толком не помнил из того, что было дальше. Только обрывки тел. Чужих. Сверху, снизу, сзади… Все — не она.
— Ты на часы смотрел, Тём?
Реальная версия моей галлюцинации подъехала сзади. Я обернулся и увидел Ёлочку. Она трясла меня за плечо, а сама вся подрагивала от холода. На ней была накинута нараспашку лёгкая куртка, под которой торчали шорты и футболка с Микки Маусом. Босиком в кроссовках на босу ногу. Выглядела одновременно смешно и так невыносимо родно, что у меня в груди что-то оборвалось.
— Что ты тут делаешь? — хрипло спросил я, с трудом фокусируя взгляд на её лице. — И где… где шапка? Ты же мёрзнешь.
Она проигнорировала вопрос, прищурившись.
— Ты пьяный. И воняешь, как пивной ларёк вперемешку с… — она сморщила нос, — с дешёвыми духами.
Я попытался улыбнуться, но получилась гримаса.
— Зато теперь официально взрослый. Можешь поздравить.
— Поздравляю, — она сказала это безо всякой радости, а потом внезапно схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными. — Иди домой. Сейчас же.
— А что ты сделаешь, если не пойду? Вызовешь отца? — я позволил себе эту колкость, и тут же пожалел.
Она вздрогнула, но не отпустила мою руку.
— Я тебе дурку вызову, — моя Ёлочка тяжело вздохнула и, уперевшись плечом мне в бок, потащила к подъезду. — Ничего не сказал, куда, зачем и с кем? А если бы тебя избили или обокрали по дороге? Ты вообще головой думаешь? Или она у тебя как кочан капусты — для виду?
Я, ошалев от этого неожиданного счастья — что она здесь, что она ругается, что она ведёт меня, — был готов идти за ней хоть на край света. Хотя, о чём это я? Мы просто ехали в вантузе, пахнущем кошачьей мочой и старостью, а она всё ворчала, не отпуская мою руку.
Я тупо смотрел в пол лифта, как провинившийся щенок. Чувство стыда, острое и пьяное, накатило с новой силой.
— Я тебе… я тебе изменил, — вдруг выпалил я шёпотом, в котором было больше самоистязания, чем покаяния.
Она фыркнула, и лифт дёрнулся.
— Тебе нужно не мне изменять, а ориентир в жизни найти, — хмуро вытолкнула она сначала себя, а потом и меня из кабинки.
Не помню, как оказался в ванной, сидя под ледяным душем в одежде. Наверное, задремал прямо на её плече по дороге. Удивительно, как она умудрилась протащить и запихнуть сюда почти двухметового лося под сотку веса.
— Доброе утро, солнце, — раздался её голос из кухни.
Дверь ванную она не закрыла, и мне открывался угол обзора на нашу советскую кухню-«хрущёвку»: пластиковый стол, газовая плита, холодильник «ЗИЛ», гудевший, как взлётная полоса.
— Уже утро? — простонал я, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение и ледяную воду.
— Не-а. Три ночи, — отозвалась она, заходя в санузел. В руках у неё было два стакана. В одном шипела какая-то мутная, подозрительная жидкость. В другом плавали дольки лимона и огурца. — Пей. Пока силой не залила.
Я машинально опустил взгляд. Окей, я был в мокрых боксерах. Уже хорошо. Слава богу, она не видела… а нет, лучше ей вообще никогда не видеть, какое влияние на меня оказывали те самые, пикантные картинки с её участием, что я сам же и нарисовал в своём больном воображении. Этот стыд был горячее ледяной воды.
Я взял стакан с шипучкой. Пахло аптекой и цитрусами.