— Что это?
— То, что спасёт тебя от утреннего ада. Пей, не ной, — она присела на корточки напротив, её глаза в полумраке санузла казались огромными и усталыми. — И никогда, слышишь, никогда больше не делай такого. Не исчезай.
В её голосе прозвучала не злость, а что-то другое. Уязвимость. Как будто мой сегодняшний побег был предательством не романтическим, а каким-то более глубинным, почти экзистенциальным.
Я залпом выпил противную жидкость, скривился и потянулся за стаканом с лимоном и огурцом, чтобы запить.
— Спасибо, — хрипло сказал я, чувствуя, как по телу разливается сначала холод, а потом странное тепло.
— Не за что, — буркнула она, забирая стаканы.
Я лежал на диване, завёрнутый в колючее банное полотенце, и наблюдал, как Лена суетится по квартире. Она нашла какое-то бабушкино одеяло в тяжеленном чехле, взгромоздила его на кресло и с видом заправского спасателя МЧС принялась распутывать меня из мокрой ткани.
— Родители твои когда из отпуска вернутся? — выдохнула она, с трудом высвобождая мою руку.
— Через неделю. А что?
— А то, что мне теперь с тобой, с этим грузом, сидеть? За что мне такое горе, а? — она дернула полотенце, и я чуть не скатился на пол.
Я лишь пожал плечами, стараясь сохранить маску безразличия, хотя от её прикосновений и этой странной заботы всё внутри переворачивалось.
— За все грехи, — хрипло выдавил я, и живот свело не только от холода, но и от чего-то другого. — Подай сигареты… Они во внутреннем кармане пуховика.
— Да знаю я, где твои сокровища, — бросила она через плечо, уже направляясь в прихожую.
Через минуту она вернулась с помятой пачкой «Примы». Ловко вытолкнула один стик, на секунду задумалась, а затем прислонила его к губам и зажала между зубов. Чиркнула спичкой — в полумраке комнаты вспыхнул крошечный оранжевый огонёк. Она сделала глубокую, профессиональную затяжку (откуда она только научилась?), и её лицо на миг осветилось в дымном мареве. Потом протянула сигарету мне.
Я взял, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Кожа у неё была холодной. Мы выпустили дым одновременно, и он повис в воздухе тяжёлой, едкой пеленой, смешиваясь с запахом мокрой одежды и её шампуня.
— Ты одеваться-то собираешься? — выдохнула она, уже зажигая вторую сигарету для себя. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, в том же прикиде — куртка нараспашку, дурацкая футболка, голые ноги. И смотрела на меня таким взглядом — усталым, снисходительным и в то же время каким-то… собственническим. Будто я был её непутёвым, вечно проблемным, но её мальчишкой.
Я посмотрел на кучу сухой одежды, которую она принесла — свои же старые треники и футболку.
— А что, тут есть на что смотреть? — пошутил я, делая очередную затяжку.
— На голого и мокрого олуха? Спасибо, не надо. Мне своих кошмаров хватает, — парировала она, но уголок её рта дрогнул. — Одевайся. Пока я не передумала и не выкинула тебя обратно на улицу.
Я потушил окурок в пустой банке из-под газировки (видимо, её импровизированная пепельница) и начал кое-как натягивать сухое. Она стояла и курила, наблюдая за мной, и в этой молчаливой сцене было больше близости, чем во всех наших дурацких разговорах за последний год. Мы были сообщниками. По крайней мере, в этом — в ночном побеге, в скрывании от родителей, в нарушении всех правил. И в том, чтобы делить одну сигарету на двоих в тишине трёх часов ночи.
Планы на девятое мая были более чем плотные. Утром — парад, днём — выступление с концертом в Класс-Центре, а вечером, как полагается, «Свеча памяти». И конечно, седьмого мая у нас была генеральная репетиция в школе для небольшого спектакля.
Мне, по неизвестной мне причине, досталась роль Марата Казея, партизанского разведчика. Учить текст было для меня настоящей пыткой. Я смотрел в распечатку и видел лишь набор слов. А вот Ёлочке повезло — она играла Зину Портнову. В её прочтении героиня получалась не шаблонно-плакатной, а по-настоящему смелой и острой, с внутренним стержнем.
Текст мы учили вместе, сидя на моей кровати, среди разбросанных тетрадей и фломастеров.
— Ты снова забыл фразу, — Лена выдохнула, откладывая свой листок. — С самого начала. Ещё раз.
— Я — Марат Казей. Пионер-герой. Я мстил за мать и Родину… — начала она за меня, уже наизусть выучив мой текст, и её голос звучал куда убедительнее моего.
— Какой из меня актёр?! — обречённо выдохнул я, обхватывая голову руками. Стих в четыре столбца я запомнить не мог, а тут — целый монолог.
— А из меня какая актриса? — резко прервала она, хмуро буравя меня своими «космическими» глазами.