— Из тебя — шикарная, — буркнул я. — Ты хотя бы текст запомнила.
Я чувствовал себя ничтожеством. Ну что я за человек такой?
— Ты мне объясни, — голос её стал тише, но от этого только опаснее, — как ты собираешься Конституцию и уставы заучивать, если даже несколько абзацев вызубрить не можешь? Какой из тебя офицер получится?
Меня будто обдали кипятком. Она не просто ругалась за забытый текст — она ставила под сомнение всё моё будущее. То самое, которое мы когда-то в детстве обсуждали как нечто неизбежное и общее.
— Серый, отважный, умный, — начал я перечислять с наигранной бравадой, пытаясь отшутиться.
— Сам не похвалишь — никто не похвалит, — холодно отрезала она, вставая с кровати. Она собрала свои листки, её движения были резкими и обиженными. — Учи. Сам. Я не собираюсь тащить тебя на себе и на сцене.
Она вышла из комнаты, хлопнув дверью. Я остался сидеть среди бумаг, с глухим упрёком в ушах и кислотным стыдом где-то под рёбрами. Она была права. Абсолютно права. И от этого было ещё больнее. Я взял листок с текстом, сжал его так, что бумага пошла волнами, и швырнул в стену. Он бесшумно упал на ковёр.
Через десять минут дверь приоткрылась. Она вернулась, неся два стакана с компотом. Молча поставила один мне на тумбочку, другой оставила себе. Уселась обратно, уже не глядя на меня, и взяла свой текст.
— «Я — Зина Портнова. Когда началась война, я пошла в подполье…» — начала она тихо, как будто ничего не произошло. Но её плечи были ещё напряжены.
Я поднял скомканный лист, разгладил его на колене и, глотая ком в горле, начал сначала:
— «Я — Марат Казей. Я мстил за мать… за маму и за Родину…»
Мы не смотрели друг на друга. Мы просто учили слова. Но в тишине комнаты, прерываемой только нашими голосами, висело невысказанное: она верила в меня больше, чем я сам. И её разочарование было страшнее любого провала на спектакле. Потому что я подводил не режиссёра — я подводил её. А это было единственное, чего я боялся по-настоящему.
Мы вызубрили текст до дыр. У нас получилось. Поэтому Лене не пришлось «тащить меня на себе» — ха! Восьмого мая в школе состоялся наш спектакль. Отыграв свои роли, мы должны были спеть дуэтом «В землянке» под две гитары.
Отец нашёл для меня дедовскую военную форму — но, что логично, не разрешил её надеть. По этому образцу мама сшила мне точную копию моего размера. И для Ёлочки — форму полевой медсестры. Она смотрелась и трогательно, и комично: в огромных, на три размера больше, сапогах отца (ещё суворовских), в тактической зелёной рубахе, увешанной орденами из папье-маше. Как и у меня. Я ещё предлагал Лену «кровью» залить для реализма, но за такую идею получил подзатыльник от отца.
После первого акта я стянул костюм и начал натягивать форму для второго. Раздевалок в нашей школе не было, так что мы переодевались за кулисами, в крошечной, заваленной реквизитом гримёрке.
Лена стояла спиной ко мне. Она стянула штаны, обнажив сердцевидные, удивительно хрупкие ягодицы в чёрных спортивных трусах. Я залип. Конкретно. Молочная кожа, оттянутая тёмной тканью, приковала всё моё внимание. Но не это было главным. Я смотрел на худые, почти детские бёдра и узкие коленки с содранными в кровь царапинами. А потом взгляд пополз выше, и я замер.
По её копчику, там, где спина переходит в таз, разливалось сине-жёлтое, откровенно свежее пятно. Синяк. Большой, страшный, цвета грозового неба.
Лена, не замечая моего взгляда, пыталась расстегнуть пуговицы бушлата. Я осторожно подошёл сзади, заслонив её от возможных взглядов случайных прохожих за кулисами. Чуть наклонился и, почти не касаясь, лишь указывая взглядом на место травмы, прошептал ей в самое ухо:
— Что это?
Голос прозвучал хрипло и грубее, чем я хотел. От неожиданности Ёлочка дёрнулась и выпрямилась, резко натягивая штаны.
— Чего подглядываешь, извращенец? Что интересного увидел? — выпалила она, но в её глазах мелькнула не злость, а паника.
Я смущённо покраснел, но не отвёл взгляда.
— Что показываешь, на то и смотрю, — прошипел я так, чтобы слышала только она. — Что это? — повторил я, уже без вопросной интонации. Это был приказ.
— Подскользнулась, — отрапортовала она, отвернувшись и натягивая гимнастёрку. — На лестнице. Вчера.
Меня это «объяснение» не убедило ни на йоту, но я понял — сейчас не время. Я молча отошёл, давая ей одеться. Мы быстро переоделись, взяли гитары и начали настраивать струны под приглушённый гул зала.
— Повторим? — выдохнула Лена, нанося на гупы прозрачный блеск перед крошечным зеркалом.