— Ага, — кивнул я, поправляя пилотку, которая съезжала набок.
— Я начинаю, ты подхватываешь, — отбила Ёлочка, и её тонкие пальцы побежали по грифу, извлекая первые, тихие аккорды.
И тогда её голос, чистый и пронзительный, заполнил маленькое, пыльное пространство за кулисами:
«Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза…»
Я подхватил, вступая со своей партией:
«И поет мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза…»
Мы пели, глядя друг на друга. И в этом взгляде было всё: и её немой приказ «не лезь», и моё яростное «я всё видел», и общее, отчаянное «просто спой сейчас, ради бога, просто спой». Мы пели о печурке, о гармони и о чьих-то глазах, а на самом деле — выстукивали азбукой Морзе сообщение о синяке на копчике, о лжи, о страхе и о том, что мы, как всегда, одни в этой войне, которую вели против всего мира. Музыка на минуту сделала этот мир безопасным. Но когда последний аккорд затих, синяк никуда не делся. Он висел между нами, немым укором и обещанием будущего разговора, которого я теперь уже не мог избежать.
Сцена была крошечной. Мы вышли из разных кулис — наша площадка была условно разделена пополам. Правая половина — медпункт, мир Лены, с носилками и бутафорской аптечкой. Левая — окоп, поле боя, моя территория, заваленная макетами брёвен и маскировочной сеткой.
Нас объявили. Из стареньких колонок полилась тихая, щемящая мелодия. Мы начали с разных концов сцены, не глядя друг на друга. После первого куплета, который спели порознь, случилось чудо.
Мы начали второй — вместь. Без сговора, без знака. Словно между нами протянулась незримая струна, которая вибрировала в такт музыке. Мы угадывали. Чувствовали кожей, когда другой сделает вдох, чтобы вступить. Наши голоса сплелись — её чистый, высокий альт и мой, ещё ломающийся баритон — в единое, пронзительное целое.
И мы смотрели. Смотрели друг другу в глаза через всю эту бутафорскую войну.
В моих глазах, я знал, было всё. Вся моя больная, невыносимая одержимость. Весь страх за неё. Вся ярость от её синяка. Вся беспомощность. Вся любовь, которой не было названия.
А в её… в её глазах была безграничная вселенная. И в этой вселенной, размером с Великую стену между созвездиями Геркулеса и Северной Короны, жила любовь. Не та, о которой пишут в дурацких романах. А та, что больше и страшнее любви. Та, что состоит из общего детства, из тысяч общих взглядов, из молчаливого договора носить друг друга на руках через все кошмары. В её взгляде не было ответа на мою одержимость. Там было знание. Знание меня. Принятие. И что-то невыразимо печальное.
И когда мы вышли на финальные, самые откровенные строки, мой голос, кажется, сорвался на шёпот, а её — зазвенел с какой-то неземной силой:
«Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой!»
Мы повторили последнюю строчку, как эхо, и в этот миг не было ни сцены, ни зрителей, ни войны, ни этой дурацкой формы. Была только она, вселенная в её глазах, и мой тоскующий голос, который, наконец, кричал правду на весь зал, замаскированную под слова из старой песни. Я пел не о какой-то абстрактной девушке. Я пел ей. Чтобы она слышала. Чтобы она, наконец, услышала, как тоскует всё во мне.
Последний аккорд отзвучал, растворившись в тишине. Мы не сговаривались — чисто на инстинктах, на каком-то животном, нервном чувстве — пропели в наступившую тишину последние строки. С таким надрывом в голосах, с такой тоской в душах, что казалось: мир канет в небытие, если я прямо сейчас не посмотрю в свою живую, плачущую вселенную.
«Мне в холодной землянке тепло… От твоей негасимой любви.»
В зале стояла гробовая, абсолютная тишина. Она ничего не решала. Не меняла. Мы смотрели друг на друга через всю сцену. И из глаз Ёлочки скатилась первая, одинокая, блестящая слеза. Потом ещё. И ещё. Они текли по её щекам молча, не искажая лица. Я не мог смотреть на это. И не мог отвести взгляда. Каждая слеза жгла меня, как капля кислоты.
Нас вывел из этого гипнотического ступора взрыв. Настоящий, оглушительный взрыв оваций. Нестройный, дикий хор свистов, аплодисментов, криков «Браво!» и «Бис!» — я запомнил этот звук навсегда. Он был похож на шум прибоя, на грозу, на что-то стихийное и очищающее.
Лена первая отвела взгляд, потупилась, смущённо вытирая ладонью щёки. А я стоял и смотрел на зал. Весь зал хлопал стоя. Вот они все: седые ветераны с орденами на пиджаках, пожилые «дети войны», все наши учителя, одноклассники, родители.
И в дальнем ряду я увидел их. Своих. Отца в компании таких же офицеров. И мой батя… Батя хлопал. Стоя. И он стирал скуловой костью слезу. Одну. Всего одну. Но этого было достаточно.