— Лена... Ну ты же знаешь, через что папа прошёл... — голос матери внезапно сник, стал виновато-заискивающим, когда она поняла, что её шипение разбивается о мой каменный тыл. — Это на нём... неизгладимый след.
Я всё понимала. Я всё знала. Там, где служил майор Стачук, люди не возвращались целыми. Никогда. Я бы стерпела многое. Пьяные крики. Оскорбления. Но не поднятую на меня руку. Не этот животный ужас в собственном доме. Мой словесный протест был каплей в море его ярости. Но это была моя капля. Мой рубеж.
— Знаю, — отчеканила я, автоматически принимая стойку «смирно», спина — струна, подбородок — приподнят. — Но это не повод бить слабых.
И, не дожидаясь ответа, чётким шагом скрылась в комнате, захлопнув дверь. На моих руках, твёрдо сжимавших форму, не дрогнул ни один мускул.
***
— Он монстр! — выдохнула, а не пискнула, вывалившаяся из аудитории Лёлька. Её лицо было цвета стенового пластика.
— Что, прям вообще не сдать? — Резким движением, со звуком, похожим на выстрел, я захлопнула учебник. Сорваться со «степухи» мне сейчас было совсем не к чему. Эти несчастные 1200 рублей стипендии были для меня космической суммой. На них можно было прожить неделю, если не дышать.
Оля, моя рослая подруга по взводу, начала жевать и так обветренные губы и молча сунула мне под нос свою синюю книжечку. Я положила свой кирпич на колени и раскрыла её зачётку.
Удов.
Кривая, нервная тройка, вписанная синими чернилами.
— Ну, зачёт сдала, — пожав плечами, вернула документ владелице. В голосе прозвучала сдержанная, но ясная нота презрения к такой планке.
— Даже эту тройку пришлось с боем брать, — закатила глаза Оля, нависая надо мной, как бетонная стена бомбоубежища. Она обмахивалась раскрытой зачёткой, захлёбываясь тяжёлым, прерывистым дыханием, будто только что отстреливалась на стрельбище.
— Ты-то чего переживаешь, Самойлова? — раздался сверху бархатный, довольный баритон. Это был Витька Сорокин, типичный баловень фортуны и универсальный весельчак роты. Он уже отстрелялся. Блестяще. Вошёл в аудиторию с небрежной улыбкой, а вышел — с жирной, каллиграфической «пятёркой» в первой же графе.
— Ты чего тут трёшься, сорока? — бросила я, вонзив в него один из своих отточенных, презрительных взглядов. — Сдал — молодец, вали в общагу греть лавку.
Витя лишь безмятежно пожал мощными, как у водолаза, плечами.
— Я Артёма жду, — усмехнулся он, лениво поглядывая на массивные киевские часы с толстым стеклом. — Донцов.
— Донцов вообще придёт на зачёт? — заливисто, заразительно рассмеялась Аня, главная дива и неофициальная красавица нашего курса. Я ей втайне завидовала. Не по-чёрному, а с какой-то горькой досадой. Чистая кожа, стройные длинные ноги, на которых даже эта уродливая форменная юбка сидела, как на манекенщице с обложки, а не как на бесформенном мешке, в котором я утопала. Ровные зубы и аккуратные маленькие ушки. Уши. Ах да, уши. Я ненавидела свои. Они позорно торчали из-под коротко стриженных волос, будто два недоделанных крылышка. Уродство, которое не скрыть.
— Я, конечно, не староста, — встряла я, и голос прозвучал неестественно громко, — но Донцов не появлялся на лекциях с начала семестра. Вообще.
От одной его фамилии меня бросило в ледяную дрожь. Ком в горле сжался так, что перехватило дыхание. Я закашлялась, прикрывая рот ладонью, и в глазах потемнело.
— А тут — я! — громыхнул за спиной возмужалый, до боли знакомый голос. Голос, который я когда-то могла узнать из тысячи.
Всё завертелось. Пол под ногами поплыл. Кровь с гулом прилила к вискам, заглушая все остальные звуки.
— Машина ехала, колёса терлись, а вы не ждали нас, а мы припёрлись! — почти выкрикнул Витька, сорвавшись со стула с грацией медвежонка и бросившись на шею новоприбывшему.
— Угомонись, браток, — с лёгкой, снисходительной улыбкой похлопал его по плечу мой бывший лучший друг.
Козёл. Редчайшей, запредельной породы.
В носу снова вспыхнул и заскреб дикий аромат — кровь с примесью древесной пыли и холодного металла. Во рту скопилась густая, противная слюна, смешанная с тем самым гадким привкусом соли и горького миндаля. В горле встал ком. Всё нутро прошибали импульсы страха, отчаянности, беспомощности. Глаза предательски заслезились. Губы мгновенно стали сухими. Нос защипало. Пальцы задрожали, как в лихорадке. Из горла вырвался сдавленный, булькающий вздох.
Я ведь даже не обернулась... Не взглянула на него. На моего Тёму...
Хотя был ли он когда-либо «моим»? Даже тогда, почти шесть лет назад? Очевидно, что нет. Донцов всегда обладал самостоятельной, запредельной притягательностью. Он был маяком, солнечной батареей, единственной щелью света в моём тёмном мире. А в тот вечер оба погасли. Он — на время. Я —, как мне тогда казалось, навсегда.