Охренеть.
Мой отец — не бездушная машина. Не просто «кадровый офицер». Он — человек. Со слезами на глазах. И эти слезы вызвала наша с Леной песня. Наша выплеснутая в зал боль, тоска и та самая «негасимая любовь».
Со сцены мы уходили под нескончаемые аплодисменты. Я шёл следом за Леной, едва касаясь её спины, будто оберегая от чего-то. В голове гудело. От эмоций. От неожиданности. От этого странного, нового знания об отце. И от осознания одной простой вещи: только что, на этой дурацкой школьной сцене, мы с ней сказали друг другу самое главное. И нас услышал весь мир. Даже тот, кто, казалось, разучился слышать что-либо, кроме уставов и приказов.
Палач
Москва. 2006 год. POV: Елена
Я никогда не была истеричкой. На людях — никогда. Не плакала даже от боли или ярости, что уж говорить о надрывном, дешёвом привлечении внимания. Слёзы были слабостью, а слабость — роскошью, которую я не могла себе позволить. Никогда.
Но сегодня — исключение.
Сегодня — круглая дата.
Годовщина.
Меня сломало. Не надломило — сломало до основания, вдоль и поперёк, с тем характерным хрустом, после которого уже ничего не собрать. Ты сломана. Окончательно. Безнадёжно. Тебя уже не спасти. И это знание, холодное и тяжёлое, как камень в желудке, наконец прорвалось наружу.
Я ревела. Навзрыд. Щёки горели, нос щипало от едкой соли. Ужасные, солёные струи били, как ключ из-под земли — с неумолимой, древней силой. В этом потоке было жуткое правосудие. Пусть выходит. Вся грязь, вся боль, вся ложь, вся беспомощность того вечера на выпускном, что копилась и каменела внутри. Рыдала по той девчонке, которая умерла тогда. По той, что наивно верила, что можно спастись. По женщине, которая до сих пор носила в себе её труп.
Немного успокоившись (вернее, просто выбившись из сил), я почувствовала тёплые, крепкие, до жути родные объятия. Мою макушку осыпали быстрые, сбивчивые, почти постыдные в своей неловкости поцелуи. Тихий шёпот сквозь мои всхлипы глушил бешеный, похоронный марш в горле.
— Я рядом, девочка. Всё как-нибудь утрясётся. Время лечит, — банально, но искренне успокаивал меня Донцов.
Я подняла голову и тут же почувствовала, как плечи окутал тяжёлый, тёплый пуховик. Его пуховик. Это тепло, такое чуждое и желанное, разожгло новый, сбивающий дыхание пожар глубоко в теле.
Я отстранилась, прижала ледяные пальцы к его губам и прошептала севшим, пустым голосом:
— Ты прав. Время лечит.
Я сделала паузу, впитывая его растерянный, полный надежды взгляд.
— И тебя вылечит.
Или доконает. Он был частью этой болезни под названием «прошлое». И время, которое должно было всё исцелить, медленно стирало того мальчишку, оставляя виноватого, чужого и единственно родного человека.
Я стянула с плеч его пуховик и всучила обратно.
— Не трогай меня, — прошипела я и побежала. Трусливо. Глупо.
Мы были во дворе академии. В спину мне летел его душераздирающий крик, разрывающий вечернюю тишину:
— Я — НЕ ОН! ЛЕНА, ПРОШУ, ПОВЕРЬ МНЕ!
Я замерла. И в этот миг вспыхнула память. Не отца. Саньки. Его старшего брата. Его запах, его силуэт в полутьме той комнаты на выпускном, его грубые руки. И голос Артёма из-за двери, позже, тихий и предательский: «Ничего не было. Она всё придумала».
Я хотела развернуться и закричать в ответ. Не о любви. О ярости. «Ты знал! Ты сказал, что ничего не было! Ты сделал меня соучастницей этой лжи на всю жизнь!»
Вся наша история перевернулась в тот момент. Он был не просто свидетелем. Он был тем, кто закопал правду. Чтобы его семья не отвернулась. Он выбрал их. Его брат сломал моё тело. А он, Артём, своими словами, добил во мне веру в справедливость.
Правда была страшнее его крика. Артём Донцов был моим палачом. Может, и не по злому умыслу. Может, из страха, из малодушия. Но факт оставался фактом: когда нужно было сказать правду, он солгал. И этим приговорил меня к одиночеству.
Я медленно обернулась. Мой взгляд, должно быть, был пустым и ледяным.
— В том-то и дело, Артём, — сказала я так тихо, что, наверное, он не расслышал. — Ты — не он. Но ты позволил ему остаться безнаказанным. И этим стал хуже.
Я развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. Его крик теперь ничего не значил.
Он опоздал на много-много лет.
Строевая подготовка шла полным ходом. Пальцы ног внутри кирзовых сапог онемели и подрагивали от холода и напряжения. На улице стоял жуткий, колючий мороз, но наш преподаватель, Дмитрий Александрович по кличке «Метёй», смотрел на нас, как на прилипшую к подошве грязь — с брезгливым безразличием. Я не была удивлена.