Выбрать главу

— Нале-во! Ша-гом марш! — рявкнул он, и строй, как единое неуклюжее животное, дрогнул и пополз.

Перекатившись с носка на пятку, я уставилась ровно в затылок впереди идущей Алёшиной. Ненавидела строевую. Ненавидела эту показную, механическую точность. Я всегда стояла в самом конце шеренги, и когда мы шли в две колонны, мне неизбежно приходилось шагать одной, подчёркивая своё вечное, неустранимое «не в паре».

— Песню… запе-вай! — выдохнул командир, и мы, как по сигналу, завыли в морозный воздух, словно стая голодных псов:

«Занесло нас как-то люди

На июньский полигон…

Сколько жизней, сколько судеб…

Все мечтали об одном…»

Нестройный, сиплый хор рвал глотку. Я что-то беззвучно мямлила, пытаясь попасть в ритм, но это было бессмысленно. Петь, когда чей-то грубый, фальшивый бас кроет всё в радиусе десяти метров, невозможно. Я была безголосой тенью в этом марширущем механизме, мысленно отключившись от крикливой бравады песни. Каждый шаг по промёрзлому асфальту отдавался тупой болью в висках. Это было не построение — это была медленная, ритуализированная пытка дисциплиной, где от тебя требовалось не думать, не чувствовать, а только бездумно повторять движения и слова. И в этом вакууме, под воющий хор о «полигонах» и «судьбах», внутри меня звучал только один, тихий и чёткий голос: «Ты здесь, потому что должна быть сильнее. Сильнее их всех. Даже если для этого приходится шагать в полной тишине, пока все вокруг орут». Этот внутренний голос был моим настоящим строевым шагом.

Пот лился ручьём, заливая глаза едкой, солёной жидкостью. Холод, казалось, проникал сквозь кожу и бушлат прямо к костям. Ветер завивался за полы, выискивая лазейки. Так и заболеть недолго. Форма, промокшая от пота, теперь покрылась жёсткой, колючей корочкой инея и звенела при каждом движении, как доспехи.

Прошагав бесчисленное количество кругов по плацу и пропев десятки всевозможных «строевых» песен до хрипоты, мы наконец-то побрели в корпус. Тёплый, спёртый воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть.

— Итак, — голос нашего куратора, капитана Дорохова Романа Константиновича, прозвучал как скрежет металла. Он стоял перед строем, осматривая нас взглядом, в котором не было ни капли тепла. За спиной у него уже ходила кличка «Ромашка» — ирония, рождённая в казарменных коридорах не из-за мягкости, а из-за его железной, негнущейся прямоты. Мужик он был, в общем-то, мировым, но жил по принципу «один за всех — и все за одного». И этот принцип сейчас висел над нами тяжёлой гирей. — На повестке дня у нас общий прогул лекции по английскому языку. Командир группы отсутствовал, занятие сорвано. Залёт.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в тяжёлой тишине.

— Инициаторы, — продолжил он, медленно обводя взглядом каждое испачканное потом и снегом лицо. — Лучше сознайтесь сейчас. Получите наряды вне очереди и на этом всё закроется. Будем искать — получите по полной программе. Всем курсом.

В классе стояла гробовая тишина. Я стояла, чувствуя, как дрожь от холода сменяется холодком иного рода — внутренним расчётом. Я, как информатор, не могла дать ничего сносного. Да и не стала бы. Зачем? Чтобы нажить себе бойкот всей группы? Чтобы меня начали травить, как предателя?

Но факт оставался фактом. И этот факт крутился у меня в голове, раскладываясь по полочкам, как у поджатого, циничного следака: компашка Донцова иницировала данный инцидент. Они вшестером слиняли с лекции, решив, что их «пацанская» крутость важнее устава. И теперь за их выходку должны были отвечать все. Делало ли это качество — умение холодно анализировать и видеть корень проблемы — меня «оборотнем в погонах»? Предателем в глазах своих, тем, кто мыслит не по-людски, а по закону, да ещё и по законам этой системы?

Я не знала. Но я с ужасной ясностью понимала одно: я не хотела становиться отцом. Не хотела быть заложником системы, которая ломает одних, чтобы поддерживать показной порядок. Моя цель, мой тихий, безумный замысел, за который я здесь терпела всё, — была изменить эту самую систему. Изнутри. А для этого нужно было сначала в ней выжить. Не стать её жертвой, не стать её бездушным винтиком, но и не стать изгоем.

«Ромашка» ждал. Его принципиальный, стальной взгляд выискивал малейшую слабину. Никто не шелохнулся.

— Как хотите, — наконец раздался его ледяной голос. — Тогда с завтрашнего дня — общие наряды на кухню, уборку территории и караул для всего курса. До тех пор, пока виновные не найдутся или пока не решитесь говорить. Разойдись.