Теперь этот человек — он, брат, соучастник, палач — гуляет на свободе. Не просто на свободе. Он занимает высокую должность в органах. Те же самые органы, что призваны защищать. Он носит ту же форму, что и я. И система, эта слепая, бездушная машина, приняла его, легализовала, дала власть. Потому что он не оставил следов в протоколах. Потому что кто-то — я, та самая трусиха, которая тогда не нашла сил кричать, — промолчала.
Теперь я понимаю Ивана Грозного. Не оправдываю. Понимаю. Он боялся не внешнего врага. Он боялся предательства изнутри, от своего же народа, от тех, кому доверял. И эта параноидальная, всепоглощающая боязнь рождала опричнину — тот самый узаконенный террор под прикрытием «политики». Это был чудовищный, варварский способ стерилизовать среду от потенциальной измены. Выжечь калёным железом саму возможность предательства.
Мои методы иные. Я не царь. Но та же ярость, та же обида на систему, которая защищает палачей, живёт во мне. Если бы мы находились во времена Запорожской Сечи, с её жестоким, но кристально ясным понятием чести и справедливости, Артёма бы… Нет, не Артёма. Его брата. Саньку. Его бы закопали заживо под тем самым гробом, в который он положил моё доверие. А Артёма… Артёма, как молчаливого соучастника, вероятно, изгнали бы из куреня. Лишили бы имени. И дело было бы закрыто. Жестоко? Да. Но справедливо. Потому что последствия предательства должны быть неотвратимы и видны всем.
А в нашем мире, мире бумаг и тихих договорённостей, он — уважаемый сотрудник. И я, с моим знанием, — всего лишь курсант с неудобной памятью, которая мешает жить по уставу. Система на его стороне. Потому что система любит тишину. А моя правда — слишком громкая, слишком неудобная, слишком человечная.
Я закрываю учебник по философии. Эти мысли не для конспектов. Это мой личный, невысказанный манифест. Я не устрою опричнину. Но я сделаю всё, чтобы однажды подобные ему не могли прятаться за погонами. Чтобы замалчивание стало для них большим риском, чем сам проступок. Это моя новая, тихая война. И пока я жива, она не закончится. Потому что замалчивание — это трусость. А я уже достаточно натрусилась за одну жизнь. Теперь пришло время для чего-то другого. Даже если для этого придётся иногда смотреть на мир глазами Грозного царя и вспоминать законы дикой степи. Не чтобы им следовать, а чтобы помнить: иногда древняя, жестокая ясность бывает честнее современной, удобной лжи.
Меня раздражало до бешенства, что вся моя жизнь крутится не вокруг решений, а вокруг проблем. Они стали центром моего маленького, уродливого космоса. А существуют ли решения вообще? В априори — нет. Потому что решения подразумевают «исправить», «залечить», «вернуть». А как вернуть то, что было уничтожено? Как исправить трещину, которая прошла через всю душу? Нельзя. Можно только научиться с этим жить. Или сделать вид, что живёшь.
Мои проблемы свили из меня жуткое, бесформенное макраме. Я стала их узлом, их проявлением. Я живу серой, однообразной, непосредственной жизнью. Я никогда не блистала там, где другие легко забирали всё. Мои победы — тихие, внутренние: сегодня не заплакала, сегодня ответила начальнику, сегодня прошла мимо него, не сломавшись.
Мой принцип «всё или ничего» оказался ловушкой. Потому что моё «всё» было украдено, а «ничего» стало единственной реальностью, в которой я умела существовать. И я всё равно пыталась забрать это несуществующее «всё». Я знала все свои поражения наизусть. Я проигрывала их в голове каждую ночь, как проклятую киноплёнку, зная каждый неверный шаг, каждую слабость, каждый момент, где можно было бы свернуть иначе. Знала правильные ответы, которые уже ничего не меняли.
Я сумасшедшая? Да, возможно. Или, может, я просто вру себе? Вдруг я всё ещё лежу в коме в той больнице, после того случая на лестнице? Вдруг меня так и не отключили от аппаратов, а родственники не могут решиться на последний шаг? И всё, что я называю своей жизнью — учёба, академия, ненависть, любовь, боль — это всего лишь долгий, причудливый сон моего умирающего мозга. Сон, в котором я пытаюсь прожить ту жизнь, которой меня лишили. Неполноценную, ущербную, но мою. Сквозь призму искажённого времени и незаживающей травмы.
Эта мысль была одновременно ужасающей и… освобождающей. Если это сон, то нет и ответственности. Нет страшного будущего. Нет необходимости менять систему. Можно просто плыть по течению этой болезненной фантазии.