Я потрогала холодную поверхность парты. Чувствовала ли я её на самом деле? Или мой мозг, запертый в тёмной тишине, отчаянно симулировал ощущения, чтобы не сойти с ума от однообразия небытия?
Нет. Я отбросила эту мысль. Слишком удобно. Слишком сладко — считать себя жертвой даже собственного сознания. Нет. Я предпочитаю жестокую реальность. Да, я сломана. Да, моя жизнь — это макраме из боли. Да, я, возможно, схожу с ума. Но это моё безумие. Моя боль. Моя серая, неблестящая, выстраданная реальность. И в этой реальности я могу хотя бы злиться, ненавидеть, ставить цели. Пусть недостижимые. Пусть безумные.
Даже если это сон — это единственный сон, который у меня есть. И я буду жить в нём до конца. Потому что альтернатива — это небытие. А я уже достаточно побывала в небытии. Когда тебя бьют, душа уходит в такое место, где нет ни времени, ни чувств. Я вернулась оттуда. И теперь, даже в самом кошмарном сне, я предпочитаю чувствовать. Пусть это будет боль. Пусть это будет ярость. Но это будет чувство. Признак жизни. Даже если эта жизнь — всего лишь долгая агония в воображаемой реальности.
Я вдохнула и открыла глаза. Аудитория, Людмила Сергеевна, запах мела и пота. Всё было на месте. Слишком детально для комы. Слишком несовершенно. Слишком… настоящее.
Нет. Я здесь. И проблемы — настоящие. И решения… Решений может и не быть. Но есть действие. Есть следующий шаг. Есть завтрашний наряд. Есть этот текст, который я подчёркиваю карандашом. Это мой способ говорить: я ещё здесь. И пока я могу это делать — я не позволю своим проблемам быть всего лишь сном. Я заставлю их быть топливом. Даже если оно будет гореть темным, едким пламенем.
***
Уже выходя из гардеробной, меня догнал Дима. Дышал тяжело, будто бежал через весь корпус.
— Самойлова, ты идёшь на собрание группы? — выдохнул он как-то прискорбно, по-щенячьи выжидающе глядя на меня.
Димка Звягин. Не душка компании в привычном, громком понимании. Он был душой тихой, настоящей. Его доброты — простой, без подвоха и расчёта — не хватило бы, пожалуй, на спасение всего мира, но на нашу потрёпанную учебой группу — вполне. В его присутствии даже казарменные стены казались менее давящими.
— Что мне там делать? — усмехнулась я, поправляя съехавшую набок пилотку-шапку.
— Будем выпуск обсуждать. Распределение, дипломы… — пожал он узкими плечами, и кости хрустнули. В его глазах читалась надежда, что я составлю компанию.
— Я всё равно не пойду, — улыбнулась я ему уже по-настоящему, смягчаясь. С Димкой нельзя было быть колючей.
— Ладно… Я тогда расскажу тебе потом, что было, — пообещал он, и мы на секунду крепко, по-дружески обнялись. В его объятиях не было подтекста, только искренняя поддержка, которую я изредка позволяла себе принимать.
Затем я поспешила на автобус до Большой Академической. Я бы с радостью жила в общаге, будь я иногородней. Я бы молилась на жизнь в казарме — лишь бы подальше от отца. Но на «семейном совете» — куда меня, разумеется, не приглашали, считая паразитирующим существом на теле их благополучной, показной жизни — было принято соломоново решение: я остаюсь дома. Так решили родители. Их аргумент был железен: «Деньги». Мои аргументы — тишина, безопасность, возможность дышать — в счёт не шли.
Поэтому я выстроила свой режим как побег: уходила затемно, возвращалась глубоко за полночь. Чтобы покупать самое необходимое — от средств гигиены до нормальной еды, — я работала. Неофициально. В местном следственном комитете у меня была должность «принеси-подай»: разбирала архивы, носила кофе, оформляла бесконечные папки. Но совсем недавно Ваня — молодой, уставший от системы, но не циничный следователь, под началом которого я крутилась, — сделал нечто немыслимое. Он положил на мой стол тоненькое, незначительное дело об ограблении овощного ларька.
— Самойлова, — сказал он, не глядя в глаза, делая вид, что проверяет шкаф с архивами. — Разберись тут. Как следует. Дай заключение. Никому не говори.
Это был не просто кусок работы. Это был шанс. Ключ. Маленький, ржавый, но ключ от двери в тот мир, куда я так отчаянно хотела попасть — мир, где ты не жертва, не проситель, а тот, кто раскладывает факты по полочкам и находит виновных. Даже если виновным окажется всего лишь воришка картошки. Для меня это было началом всего.
Автобус тронулся. Я смотрела в тёмное окно, за которым мелькали огни знакомых улиц. В кармане бушлата лежала распечатка того дела. Небольшое, самостоятельное рассмотрение. Мой личный, крошечный плацдарм в войне за собственное будущее. И пока группа обсуждала выпуск, я ехала не домой. Я ехала в свою новую, пусть и временную, штаб-квартиру — пустующий ночью кабинет, где меня ждали показания, фотографии места происшествия и тишина, в которой только я и голоса фактов. Это было в тысячу раз важнее любого собрания.