База встретила меня привычной сменой атмосфер: гробовая тишина на посту и раскатистый, сдержанный хохот из-за двери общей комнаты. Мужики рубились в «подкидного», и в воздухе висел густой запах заваренного крепкого чая и табака. Я было нацелился прошмыгнуть в раздевалку незамеченным, но с моей-то комплекцией это было утопией.
— Молодой! Шурши сюда! — рявкнул старший, Громов. Голос был таким, что меня аж передёрнуло. Я его… побаивался. Игорек, как звали его сослуживцы, был мужиком лет за тридцать, с примерной семьёй где-то на окраине и таким послужным списком, что страшно было читать. Дядька суровый, тяжёлый на подъём, к новичкам относился снисходительно, но без скидок. Почему-то весь отряд принял меня как родного почти сразу, а вот перед ним я всё равно чувствовал себя щенком.
Я, скрипнув зубами от досады, развернулся и пошёл к столу.
— Здорово, — кивнул я общо. В ответ — несколько кивков, кто-то хмыкнул. Взгляды скользнули по мне и вернулись к картам.
— Отметился? — выдохнул Громов, сверля меня своими прозрачно-ледяными глазами. Он не отрывался от расклада, но всё внимание было на мне.
— Иду, — пожал я плечами, пытаясь сохранить небрежность. — А чё такое?
— Отмена, — коротко бросил он, наконец отложив карты. — Прошлая смена забрала весь куш. Облава сорвалась, наводка оказалась пустой. Сегодня дежурим. Сидим, ждём. Можешь идти отмечаться.
Я просто кивнул, не в силах скрыть лёгкое разочарование, смешанное с облегчением. Адреналин, который начал было подкатывать, схлынул, оставив после себя пустоту и усталость. «Дежурим» означало долгие часы в ожидании, болтовню ни о чём, бесконечные чаи и попытки не заснуть.
— Понял, — буркнул я и пошуршал в сторону раздевалки, чтобы наконец переодеться.
В раздевалке было тихо и прохладно. Я щёлкнул замком своего шкафчика, и привычный звук отозвался гулким эхом. Вот она, моя жизнь: между домашней тишиной, которую я сам для себя создаю, и этой вымученной, напряжённой тишиной ожидания на базе. Между необходимостью быть своим среди этих волков и вечным чувством, что я здесь чужой, играю роль. Между готовностью к действию и разочарованием отмены. Я снял гражданку и начал натягивать камуфляж. Ткань была грубой и знакомой. Сегодня не будет никакого подвига. Будет только служба. Ожидание. И тихий, невысказанный вопрос: а что, если все мои «подвиги» — это просто череда таких вот отмен и пустых ожиданий? Но спрашивать было некого. Да и незачем. Система не терпит философов. Она терпит только тех, кто умеет ждать. И я научился.
За окном таилась беззвёздная ночь. Глухая, густая темень, что обволакивала город и просачивалась сквозь стены, прямо в душу. Красила в чёрный цвет и без того бесцветную, выжженную душонку.
Я сидел в кожано-дерматиновом кресле в углу общей комнаты, отгороженный от тихого гула голосов и позвякивания чашек. На коленях лежал чёрный, потрёпанный кожаный блокнот. В руке — простая шариковая ручка. Я чиркал ей, исписывая страницу за страницей, стараясь ухватить сбивчивый ритм и найти хоть какую-то рифму там, где в жизни была одна сплошная дисгармония.
Слова текли сами, как кровь из старой, незаживающей раны.
**«Предупредить бы надо мать,
Что может письмо прийти не простое.
Что в нём не будет про «держать»,
И про «погоду под Балаклеей».
Что сына везет на крыле
Железная птица, притихшая в небе.
Что он, как и прежде, в строю,
Только срочнее стала эта служба.
Что я, как в ученье, бужу
Его по утрам — он сопит, не слышит.
Что я крепче кофе жую
Горечь его недописанных писем.
Что эта дорога красна,
Как полоска на кителе, что в шкафу висит.
Что в каждом разъезде — война,
И мосты под нами скрипят и скрипят.
Что я не привезу ему
Ни звезды с груди, ни тепла в горсти.
Только чужую зиму —
В глазах, на ресницах, в солончаках костей.
Но если распахнете дверь,
Не плачьте. Мы с ним не прощались.
Мы просто несем, как всегда,
Груз, что Родина в долг нам дала.
А в долгу, как в окопе, — молчишь.
И дорогу считаешь по столбам.
Значит, где-то там — тыл. Значит — жив.
Значит, кто-то ещё не приехал к вам.»**
Последняя точка была поставлена с таким нажимом, что чуть не прорвала бумагу. В тишине, последовавшей за внутренним гулом стиха, я почувствовал странную пустоту. Будто высказал что-то чужое, но своё. Будто это писал не я, а кто-то другой, живущий во мне глубоко-глубоко, под всеми этими слоями формы, приказов и показной крутизны.